— Он сжал правую руку в кулак и поднял его высоко. — Мы поддерживаем социальную справедливость, будучи асоциальными. — Он наклонился вперёд и понизил голос, словно сообщая секрет. — Мы протестуем против бедности, живя хорошо. И мы отстаиваем свободу тем, что даём таким людям, как вы, всё, что, по-вашему, делает вас свободными.
Поскольку под конец этой речи Уоллес Бибс расцвёл широкой солнечной улыбкой, мы с Бриджет тоже улыбнулись и закивали, будто то, что он сказал, ничем не отличалось от уроков добропорядочного гражданства, которые в детстве нам преподавали маппеты из «Улицы Сезам» и мистер Роджерс из «Соседства мистера Роджерса».
Иногда бывает трудно определить, где проходит граница между просто эксцентричностью и сумасшествием. Пытаясь понять, по какую сторону этой линии живёт данный человек, я оглядел внушительную библиотеку.
— Вы, должно быть, большой философ. Наверное, это оттого, что вы так начитанны.
— Половина этих томов, — сказал он, — на немецком: я девять лет работал в штабе посла в американском посольстве в Берлине. А другая половина — на íslenska, языке Исландии, где я служил ещё трём послам в общей сложности одиннадцать лет.
— Вы, наверное, единственный человек в Аризоне, который умеет читать на íslenska, — сказала Бриджет.
Откинувшись в кресле и разразившись хохотом, Бибс сказал:
— О нет, нет, милая леди. Я не могу прочитать ни слова ни на íslenska, ни по-немецки. Я не покупаю книги, чтобы их читать. Мне некогда.
Я уже хотел спросить, зачем тогда вообще покупать книги, но в библиотеку вошёл ещё один мужчина. На вид ему было за шестьдесят, и он был хорош собой, как кинозвезда из тех времён, когда кумиры серебряного экрана часто казались сверхъестественно красивыми. Густые волосы цвета соли с перцем, голубые глаза — ясные, как у младенца. Лицо симметричное до совершенства и благородное; осанка и пластика — как у танцовщика. Он шагнул в комнату так, словно выходил на сцену, чтобы сыграть в одной из шекспировских хроник. Его улыбка была не столь чрезмерной, как у мистера Бибса, но куда теплее; и вообще в нём чувствовалась настоящая харизма.
Уоллес Бибс сказал:
— Дядя Эрскин, эти молодые люди — Билл и Мэри Тургенвальд.
Дядя был настолько внушительной фигурой, что я уже начал вставать из кресла, чтобы выразить должное почтение, но он сказал:
— Нет, пожалуйста, не вставайте, — и быстро устроился в оставшемся кресле, под резными головами ирландских волкодавов.
Он не разделял склонности племянника к костюмированию и был одет в чёрные лоферы из змеиной кожи, мягкие серые брюки и чёрную шёлковую рубашку.
Уоллес Бибс подался вперёд в кресле так, что голые колени у него словно улыбнулись ямочками. Он смотрел на дядю так, как щенок смотрит на любимого хозяина.
— Мэри и Билл пришли в ответ на нашу вывеску, где мы объявляем свою автономию. Я пока не знаю, что им нужно. Мы просто мило беседовали.
— Хотя я не слышал машины, — сказал дядя, — вы не промокли после недавней бури. Так что, если вы прошли из той унылой пустоши и через грозу, не намокнув, я надеюсь, вы, возможно, мистические существа на миссии великой тайны. Тут в последнее время было скучновато. Нам нужна какая-нибудь тайна.
Бриджет сказала:
— Боюсь вас разочаровать, сэр, но…
— Если я могу называть вас Мэри, пожалуйста, зовите меня Эрскин.
— Разумеется, Эрскин.
Уоллес Бибс сказал:
— Можете звать меня Уолли.
— Эрскин, Уолли, — сказала Бриджет, — мне жаль говорить вам об этом, но мы не более мистичны, чем две картофелины. Мы припарковались на дороге и пришли пешком после того, как дождь прекратился. — Она замялась. — Мы идём на риск, ставим на кон очень многое, предполагая, что ваша вывеска про автономию означает именно то, что на ней написано.
— Она означает всё это и очень многое сверх того, — сказал Эрскин. — И как заверение, и как предупреждение я должен сказать вам, что мы — скажем так — «санкционированы» некоторыми окружными властями, которые понимают символическую природу нашего протеста и необходимость нашей миссии.
Я воспринял это как изящный способ сказать, что они подмазали нужных чиновников.
— Вы выглядите искренними молодыми людьми, — продолжил Эрскин, — слишком молодыми, чтобы быть какими бы то ни было федеральными агентами. Я также не верю, что вы захотели бы обмануть нас в какой-либо сделке. Прошу прощения, что вообще допускаю возможность такого мотива. — Он улыбнулся ещё теплее. — Однако если хотя бы на мгновение вы думаете, что имеете дело с двумя уязвимыми стариками, вы глубоко ошибаетесь. Попробуйте причинить нам вред — и вы умрёте либо там, где сидите, либо прежде, чем сможете покинуть наш счастливый дом. Увы, другие уже встречали именно такую судьбу. Мы понимаем друг друга?
— Вполне, — сказала Бриджет.
Кресло с золотистыми ретриверами было замечательно удобным — до тех пор, пока я не осознал, что Бибс специально усадил меня именно в него. Я задумался, как оно устроено, чтобы меня убить.
— Надеюсь, вы простите меня, — сказал Эрскин, — если вам показалось, что я вам угрожал, хотя это не входило в мои намерения.
Бриджет ответила на его улыбку куда лучше, чем я, когда сказала:
— Нисколько, Эрскин. Мы понимаем разницу между угрозой и полезным объяснением обстоятельств.
— Прелестно, — сказал он и будто благословил нас, сделав в нашу сторону что-то вроде крестного знамения. — А теперь к делу.
Бриджет сказала:
— Нам нужна машина. Мы заплатим гораздо больше, чем она стоит. Вы подождёте две недели, а потом заявите об угоне.
— Полиция за вами? — спросил Эрскин.
— Мы беглецы от коррумпированной, угнетающей системы, — сказала она; мне показалось, что это ровно та нота, которая здесь требовалась. Бог знает, что мог бы ляпнуть я, открой я рот.
— Что вы натворили? — спросил Эрскин.
— Вам лучше не знать, — сказала Бриджет. — Если вы продадите нам машину, вам придётся отогнать наш Explorer подальше отсюда и бросить.
— Вам нужно оружие?
— Нет. У нас есть друг, он ждёт в Explorer с оружием.
— Вам нужны наркотики?
— Спасибо, нет.
— С нами совершенно безопасно иметь дело по поводу чего угодно — чего угодно вообще, — сказал Уоллес Бибс. — Как насчёт документов на новые имена?
— На это нет времени. Нам нужны только колёса.
Уоллес смотрел на
