ложились на могилу хозяина. Тогда нетрудно понять, что собака могла чувствовать горе мальчика, потерявшего лучшего друга.
Кейко не было в приюте уже четыре года к тому времени, когда я начал работать в журнале Arizona! Она переехала в Остин, штат Техас, потому что нашла там двоюродного брата — Итиро Сугимуру: он был её единственным живым родственником. Через полгода она прислала добрым сёстрам письмо, в котором сообщала о скорой свадьбе с джентльменом по имени Малик Маймон. Мне показалось, что Рафаэль — приютский пёс — мог бы стать хорошей человеческой историей, и я попытался связаться с Кейко, но так и не смог её найти, хотя ни Исигуро, ни Маймон — не из тех фамилий, которые теряются в толпе, и поиск не должен был оказаться трудным. И Итиро Сугимуру я тоже не нашёл.
Учитывая, насколько мы, сироты, были близки друг к другу — связанные утратой и неопределённостью будущего, — казалось, что мы должны оставаться частью жизни друг друга до конца дней, как бы далеко ни увели нас дороги от «Матер Мизерикордие». Но время и желание — тоска по тому, чего у нас нет, и поиск того, кем мы предпочли бы стать, — почти всех уносит по спирали прочь даже от тех, кого они когда-то любили. Только семья способна удерживать людей связанными с местом, с наследием, с общим смыслом поколений, сцепленных друг с другом, — да и то многие семьи сплетены куда слабее, чем нужно, чтобы выполнять эту роль. И, не сумев найти Кейко, я был вынужден смириться с правдой: сборище сирот, сведённых вместе нуждой, — не та семья, которой я так долго хотел считать его.
Теперь, пока темнота ещё лежала на Сьерра-Висте, я принял душ и оделся. Пристегнул поводок к ошейнику Уинстона и вывел его на прогулку, когда рассвет уже разгорался. Мы нашли парк и какое-то время стояли под раскидистым дубом, наблюдая, как солнечный свет заливает долину реки Сан-Педро и тени медленно сжимаются к востоку, пока свет идёт с запада.
Когда мы с Уинстоном вернулись в мотель, наши спутники уже были готовы. Мы собрались в заведении на другой стороне шоссе, где собак пускали на патио. Мы пили мимозы вместе с едой и не спешили. Учитывая зло, которое, как нам обещали, ждало нас в Оазисе, мы — Бриджет, Пантея и я — не хотели идти туда, куда должны были идти, не хотели быть теми, кем родились. Нам хотелось восстать против тайны собственного существования, отказаться действовать, пока нам всё не объяснят. Однако хозяин этой тайны, переживший уже два прежних бунта исторического масштаба и не любящий объяснять Его намерения иначе как через пророков здравых и пророков безумных, вряд ли счёл бы наш маленький бунт настолько серьёзным, чтобы раздвинуть утро, как занавес, и провести нас за кулисы на экскурсию. Этого, разумеется, не случилось, и мы снова поехали.
Небольшой городок Ахо — произносится А-хоу, но легко стать жертвой неловкого неверного произношения, — живёт рядом с богатым медью открытым карьером Нью-Корнелия. Две мили в диаметре и глубиной больше тысячи футов, карьер стал туристической достопримечательностью: там есть центр для посетителей и смотровая площадка. Те, кто его разработал и на нём работал, заслуживают нашей благодарности, потому что без меди нам не хватало бы многих благ цивилизации — прежде всего возможности передавать электричество, чтобы освещать дома, питать промышленность и производить бельё с медной пропиткой. А для путешественников, которым нравится пейзаж и уникальная архитектура Юго-Запада, но кажется, что для полноценного отпуска надо обязательно против чего-то протестовать, митинговать против горнодобывающей промышленности у открытого карьера — удобный шанс посигналить о своей добродетели, пусть и без особой аудитории.
Чтобы по-настоящему ощутить странность Оазиса, где человек, называвший себя «Светом», восседал, словно в алтарной нише, над теми, кто его обожал, и где он был тюремщиком для тех, кого держал взаперти, нужно понять, насколько ограничена территория, в которой стоит городок Ахо. На севере — закрытая зона: огромный авиационный полигон ВВС Барри М. Голдуотера. На востоке — индейская резервация тохоно-одхам, где не допускаются ни бомбёжки, ни артиллерийская стрельба. На юге — национальный памятник «Органный кактус», который, строго говоря, музыки не производит. На западе — национальный заповедник дикой природы Кабеса-Приета площадью восемьсот шестьдесят тысяч акров: там укрываются пустынные толстороги, вилороги-антилопы, зайцы-джекрэббиты, карманные суслики, кенгуровые крысы, разнообразные ящерицы и неизменно любимая публикой малая длинноносая летучая мышь — у неё шнобель чуть поменьше, чем у длинноносой летучей мыши, которая, судя по всему, обитает где-то ещё.
Окружённый военной зоной, резервацией, национальным памятником и заповедником, оставшийся участок свободной земли — неправильной формы — примерно двадцать миль с севера на юг и пятнадцать с востока на запад. Ахо находится в центре северо-западного квадранта этого пазлового куска округа Пайма. Теоретически, значит, Оазис Света должен был быть не дальше восьми миль от Ахо — но на деле оказался гораздо дальше, необъяснимо дальше.
Поскольку Бриджет не торопилась к Оазису, поскольку никто из нас не подгонял её, поскольку мы остановились у круглосуточной лавки на окраине Тусона за шоколадками и колой, а потом снова остановились в городке Селлс — за бензином, сэндвичами и по нужде, — было 2:53 дня, когда мы добрались до развязки, где трасса штата 86 встречалась с 85-й у крошечного городка Уай, как раз и названного «Почему», в десяти милях к югу от Ахо.
Мы повернули на север на трассу штата 85. Не доезжая четырёх миль до Ахо, Бриджет сбросила скорость. Она прищурилась, вглядываясь в выжженную солнцем землю справа, и свернула с асфальта на плотную грунтовую колею, куда тянул психический магнетизм. Дорога вела — или казалось, что ведёт — на северо-восток, но однообразие ландшафта и солнечный блеск, отражающийся от всего вокруг, делали нас беззащитными перед дезориентацией. Как кобры, извивающиеся под музыку флейты, над раскалённым камнем поднимались тепловые змеи, и всё впереди казалось скрытым за прозрачной занавесью, которая рябила, будто отдёргивая, — но до конца так и не открываясь.
Первым заподозрил неладное Спарки: будто бы мы снова и снова проезжаем одни и те же несколько миль, словно влетели в временную петлю — как в фильме «День сурка».
— Мы едем в никуда — только туда, где уже были. Та каменная гряда, тот куст кактусов, та куча развалин, которая когда-то могла быть миссионерской церковью, — чёрт побери, я всё это видел уже больше одного раза.
Его слова будто выдернули и остальных
