Нихилим. Он придурок, жалкий дуралей, но он ещё и плохой парень.
— Мы не будем убирать ни того, ни другого, — сказала Бриджет. — Они будут слишком настороже. К тому же мы не можем истребить всех Нихилимов в мире. Мы — лишь одна из многих команд. Правда же, Пантея?
— Насколько я понимаю, да, — сказала Пантея Чинг.
— И потом, — сказала Бриджет, — когда я прикасалась к Эрскину, я увидела, куда нам нужно, и нам нужно туда скоро. Скоро всё станет диким и отчаянным.
Прежде чем я успел спросить, куда именно, Спарки сказал:
— Что, чёрт возьми, произошло в этой дурацкой долбаной автономной зоне?
Пока мы объясняли, мы проехали несколько миль по двухполосному асфальту, затем свернули на гравийку — и только тогда я наконец спросил Бриджет, куда мы направляемся и что именно она видела в серии быстрых видений, вызванных прикосновениями к Нихилиму.
— Сегодня ночью мы заляжем на дно. А завтра… — Она замолчала, и по её профилю я впервые увидел страх — чистый, без примеси. Счастливый воин, который умел находить хотя бы ниточку юмора в каждой опасности, в каждом ужасе, не мог найти ничего, что заставило бы её улыбнуться тому, что ждало нас завтра, и, похоже, не могла даже заставить себя произнести вслух, куда мы направляемся.
С заднего сиденья Пантея Чинг сказала:
— Это странное место примерно в шести милях от городка Ахо.
Бриджет посмотрела в зеркало заднего вида.
— Ты тоже это видела?
— В тот момент, когда ты коснулась Нихилима, — сказала Пантея, — я получила видение места, где мы должны быть завтра. Он называет его «Оазис». Он говорит, что тёмные воды там святы, что они даруют вечную жизнь.
— Он — кто? — спросил я.
— Он скрывает своё настоящее имя и зовёт себя «Свет». Свою стаю последователей он называет «дети души». Но ни стаей, ни детьми они ему не являются ни в каком смысле. Некоторые поддались его пропаганде, промылись до состояния притворного счастья. Другие живут в жалкой, унизительной тоске. В сущности, они его рабы. Этот Эрскин и Уоллес, с которыми вы познакомились, регулярно снабжают его наркотиками — рекреационными, но ещё и фармакологией, которой он управляет детьми души.
Спарки сказал:
— Любому парню, который зовёт себя «Свет», кто-нибудь должен выключить рубильник.
— И Оазис — не убежище и не гавань, — сказала Пантея. — Каждый день там — ночь. Его тьма — это уменьшение обычной тьмы, горький чёрный сироп безнадёжности. Из всего, ради чего стоит умереть, ничто не стоит смерти больше, чем смерть, которая положит конец Свету и его Оазису. Но…
— Но? — спросил я.
— Но я не хочу умирать, — сказала Пантея.
Мы ехали молча минуту или около того, а потом я сказал:
— Ну… возможно, мы сможем положить ему конец и уничтожить Оазис — и при этом не умереть. Может, нас не просто привели в мир и не просто свели вместе затем, чтобы мы погибли на первом же задании.
— Да, — сказала Пантея. — Разве не красиво так думать?
Бриджет ничего не ответила и даже не взглянула на меня. Она смотрела прямо вперёд: гравийная дорога выводила на грунтовку, грунтовка — на асфальт; она искала место, где мы заляжем на дно на ночь. Луна стояла высоко, но пустыня оставалась окутана мраком. В той пустоши казалось, будто мы движемся назад во времени — ищем утраченный Эдем, к которому не приведёт ни асфальт, ни просёлок.
| 29 |
В торжественном и усталом молчании мы проехали под межштатной магистралью там, где раздувшаяся от ливней река Сан-Педро мчалась — мрачная, необузданная, упрямая — к Мексике. Увеличивая дистанцию между нами и Пептоу, оставляя ISA прочёсывать округа Грэм и Джила, мы двинулись по трассе штата на юг, в сторону городка Томбстоун в округе Кочиз, но затем свернули на другое шоссе — на запад, к Ногалесу, — и вскоре повернули на третье, снова на юг. Мы добрались до Сьерра-Висты, небольшого города на восточных склонах гор Уочука. Психический магнетизм привёл нас к мотелю, где нашлись четыре свободных номера и принимали наличные. Номерной знак Mountaineer оказался единственным удостоверением личности, которое от нас потребовали. Незадолго до полуночи мы уже устроились в своих комнатах, договорившись выехать к Оазису после завтрака.
На этот раз Уинстон решил ночевать со мной, будто подтверждая: он понимает, что между нами возникла странная новая связь. Я заснул, когда он лежал рядом, положив голову мне на грудь.
Во сне три Нихилима заперли меня в комнате и пытались сожрать живьём — без приправ и без напитков. Когда я проснулся, голова Уинстона уже не лежала у меня на груди, но он по-прежнему был рядом и жалобно, испуганно скулил во сне — в своём собственном, который, возможно, был тем самым, из которого я только что вынырнул. Я провёл ладонью по его боку, снова и снова, пока он постепенно не успокоился и дыхание не подтвердило: тревога отступила.
Я вспомнил Рафаэля — золотистого ретривера, гордость приюта. Энни Пайпер, которая завораживала нас и собственными рассказами, и теми, что читала других авторов, была его главным опекуном — под надзором сестры Маргарет. Девушка по имени Кейко Исигуро помогала ухаживать за ним и взяла всё на себя, когда Энни уехала в колледж. Кейко была милой и застенчивой, тоненькой девочкой с большими красивыми чернильно-чёрными глазами. Когда мне было тринадцать, а Кейко — семнадцать, Рафаэля пришлось усыпить: стремительный рак разъедал его. Кейко плакала несколько дней подряд и, по словам соседки по комнате, рыдала даже во сне.
Смерть Рафаэля потрясла и меня — не в последнюю очередь потому, что, когда мне было одиннадцать и я проваливался в тяжёлую депрессию из-за убийства Литтона Ормонда, Рафаэль часто приходил ко мне в комнату по ночам и ложился рядом, хотя прежде никогда так не делал. Если его присутствие и не снимало моей боли, то, думаю, оно всё же лечило тревогу: постепенно я всё меньше боялся, что и меня, как Литтона, настигнет ранняя и бессмысленная смерть.
Сестра Тереза, психолог и упорный педагог, говорила, что собаки, возможно, — единственный вид на планете, кроме людей, который умеет горевать о потере любимого. Известны случаи, когда собаки тосковали месяцами и даже годами, доходя до того, что сами добирались до далёкого кладбища и
