Глубина - Крейг Дэвидсон

Я исцелился. Почти сразу же исцелился.

Я заплакал. Снова порезал. Заплакал. Заплакал. Боже, как я плакал…

Детишки жужжали у меня над самыми ушами и жалили меня.

Плохая матка! Плохая матка! Не делай себе так больно! Оставайся с нами, люби нас, будь с нами вечно!

Да имел я вас. Жужжалки сраные ПОШЛИ ВООБЩЕ ЗНАЕТЕ КУДА

* * *

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Это очень красиво.

Ничего нет красивее.

* * *

НЕБОЛИЦЫЕ

ИДУТ

* * *

НЕБОЛИЦЫЕ

ПРИШЛИ

* * *

ЛУКАС ЛУКАС ИДИ СЮДА ЛУКАС

ИДИ ДОМОЙ ЛУКАС

ИДИ ДОМОЙ СЫНОК

ПАПА ИДИ ДОМОЙ

19

Люк в ужасе отбросил журнал. Тот хлопнулся о стену, шурша страницами. Люк яростно затрясся, мурашки побежали по холодеющему затылку. Голова Пчелки высунулась из-под койки, где собака отдыхала. Она взглянула ему в глаза с опаской и тревогой.

ПАПА ИДИ ДОМОЙ. Господи. Господи…

Не стоило ему это читать. Он понял это с опозданием – как впечатлительный ребенок, что отправился с друзьями постарше на фильм ужасов, а теперь сидит в кресле ни жив ни мертв от страха и поглядывает на экран исключительно через пальцы.

Последние десять страниц были частично проклеены дурно пахнущей субстанцией – видимо, медом, произведенным этими ублюдочными пчелами. В этой липкой гуще имелась и солидная примесь человеческой крови – Люк в этом почти не сомневался. Последние слова в блокноте казались не столько написанными, сколько вытравленными. Штрихи, слагающие буквы, процарапались сквозь несколько листов; их отпечатки глубоко врезались в слой бумаги. Буквы были огромными косыми чертами, горизонтальными и вертикальными, без единого скругления – так, «О» напоминали формой кубы. Уэстлейк, должно быть, орудовал ручкой как ножом, буквально полосуя страницы, проминая их стержнем до дыр.

ПАПА ИДИ ДОМОЙ.

Какая-то бессмыслица. Доктор Уэстлейк понятия не имел, кем, черт возьми, был Люк. Он не знал об его отцовстве, не знал о его мучительной утрате. Они никогда не встречались. Упоминал ли брата Клэйтон? Даже если и да – что заставило Уэстлейка написать это?

НЕБОЛИЦЫЕ ПРИШЛИ.

Эта фраза пробирала еще сильнее. Откуда Уэстлейк знал о Неболицых в шкафу у Захарии? Ерунда какая-то… Люку вспомнились слова, написанные кровью на стене «Челленджера». Его лучшие фишли. Так Люк прочел это в первый раз. Но Эл поправила его: не «фишли», а «пришли». «Какие-то» – не знаю, как правильнее, «небольшие», допустим в порядке бреда, – «пришли». Но что, если не «небольшие», а как раз-таки «неболицые»? Тогда Люк не был знаком с почерком Уэстлейка и, конечно, мог прочесть послание с ошибкой.

Боже… Так выходит, Уэстлейк реально написал именно это? «Неболицые пришли»?!

Никаких Неболицых не существует. Их состряпало распаленное воображение его сына, подстегнутое неверно услышанным словом. И Люк победил их, заключив Неболицых в обсидиановые коконы. Он вспомнил, как почувствовал себя из-за этого могучим героем. Человеком-Щитом.

Мог ли дневник свидетельствовать лишь о глубине душевного расстройства Уэстлейка – и ни о чем более серьезном? Может, это тяжелый бред, не имеющий ничего общего с правдой? Люку хотелось в это верить. «Мед» вполне мог быть состряпан самим доктором в лаборатории – скажем, жженый сахар и какой-нибудь токсичный химикат. Если бы не эти дикие загрязнения, записи доктора не отличались бы от любого другого манифеста пациента психушки – тот же ворох бредовых мыслей, яростные росчерки, потеря связности, малевание кровью.

Домой. Иди домой.

В Айова-Сити Люк вполне чувствовал себя как дома – невесело, депрессивно, но хотя бы безопасно. А «Триест» никому не мог служить домом. Нормальным людям уж точно…

Пчелка забралась на матрас и положила голову Люку на колени. Массируя ей уши, он чувствовал, как энергия струится по напряженным мышцам собаки. Ну как поверить в такое? Пчелы-мутанты, чудовищные ульи, кошмар за дверью в Уэстлейкову лабораторию… И потом, эта дыра. Доктор просто сошел с ума. Он пошел по стопам Тоя, и неудивительно – Люк и сам ощутил близость распада разума, как только оказался на станции.

Попадись ему этот дневник там, в верхнем мире, – поверил бы он ему? Не отмахнулся бы от него, как от болезненных бредней?

«Но ты не в верхнем мире, – напомнил он себе. – Забыл, что ждет наверху? Там труп Уэстлейка. Помнишь, как он выглядел? Вспомни хорошенько, Люк, и спроси себя: а что все-таки находится за той запертой лабораторной дверью?»

Ответ дался легко: не имеет значения, пока дверь, мать ее так, закрыта.

Но что, если кто-то другой уже открыл ее?

«Я верю Уэстлейку, – осознал Люк с пронзительной ясностью. – Не во все из того, что написано, но я признаю: амброзия свела его с ума. Я верю ему достаточно, чтобы понять: мы все здесь в очень серьезной опасности».

– Итак, давай оценим ситуацию, – обратился он к Пчелке, и собака навострила уши. – У нас беда со связью. Мы не можем запросить помощь с поверхности, а они не могут наладить контакт с нами. У нас есть аппарат для подъема с глубины, но он обесточен, а если плыть через кольцевое течение, то нас может размотать по всему морю. На станции находится сумасшедший, изолировавший себя сам. Еще один человек, ныне покойный, тоже сошел тут с ума. Мой брат остается здесь из чистого упрямства. Итак, Эл, ты и я – те, кто в здравом уме.

Пчелка фыркнула, по-видимому соглашаясь. Она была замечательной компаньонкой – Люк подумал, что без нее он, возможно, уже тоже чокнулся бы. Он возьмет ее с собой – видит бог, на «Триесте» бедное животное и так достаточно натерпелось.

– Тебе бы этого хотелось, девочка? Досрочно выйти на пенсию?

Пчелка моргнула и лизнула его в щеку.

«Ладно, – подумал Люк, – каков план?»

1. Убраться со станции. К черту научную миссию.

2. Забрать отсюда Клэйтона. Возможно, против его воли.

3. Вернуться домой. Забрать себе Пчелку.

Три пункта. Люка утешило то, что он выделил мелкие цели, ведущие к одной большой, конечной: солнечный свет, свежий воздух, дом.

Конечно, имелись препятствия: восемь миль воды, которые надо преодолеть. Давление глубины. Легендарное упрямство его брата. Обесточенный «Челленджер». И что-то обитающее на станции, проникшее внутрь целиком или частично и готовое распространиться дальше.

То, что изучал его брат. Амброзия.

То, чей шепот Уэстлейк слышал из горячо обожаемой им дыры. То, что уничтожило и развратило Уэстлейка. Может, оно и не коснулось его тела, но оно его все равно убило.

Должно быть, влияние распространилось и на Хьюго. А на Клэйтона? Брат Люка являл собой каменный бастион, но даже камень крошится под постоянным натиском.