в полный цветок; для неё нужны годы. И всё же её вера в Майкла — это такая тоска души, что она пришла к любви. Она не понимает, почему они здесь, на чердаке, не знает, что он имеет в виду, когда настаивает, что кавалерия уже в пути, — но для объяснений будет время, когда угроза минует и их безопасность будет обеспечена. Вера и любовь — источник надежды, которая рождает мужество и не оставляет места сомнению.
Раз, два, три, четыре, пять: выстрелы рвут настил чердака, и воздух наполняется разлетающимися щепками и крошкой.
* * *
— Свет! — говорит Майкл, и Нина включает его, даже когда выстрелы гулко отдаются под стропилами, где вспугнутые пауки дрожат на своих тончайших паутинных конструкциях.
Они в юго-восточном углу чердака. Будь они в юго-западном углу, один или несколько из них уже могли бы истекать кровью на изрешечённом и расколотом настиле.
Гог и Магог должны быть здесь, но Хуан Гайнса и его неизвестный спутник задерживают их. В правом верхнем квадранте поля зрения Майкла — картинка с передних камер робота: ослепительные фары пикапа, мотыльки, пляшущие в промытом воздухе послештормовой ночи.
Полагая, что Калафас собирается разделать чердак выстрелами снизу, Майкл шепчет:
— В дальний конец. Быстро.
Они не могут пересечь это длинное пространство бесшумно, но шум уже не имеет значения. Калафас и так знает, где они. Любой звук, который они произведут, разнесётся по ширине и длине пола, так что их потенциальный палач не сумеет точно определить их местоположение, пока они в движении.
Следуя за Джоном и Ниной к северному концу чердака, Майкл остаётся активен и в полях ночи, поднимая обоих роботов на задние конечности. В самой угрожающей стойке они — предвестники будущего, в котором человечество будет уничтожено тем, что оно создало. Он может велеть им уклониться от Ford F-150, но у пикапа преимущество — скорость. Гайнса либо ещё задержит их — либо погонит их прямо к этому дому. Майкл не может позволить себе свидетелей ни своего присутствия, ни того, что Гог и Магог сделают с Калафасом.
Он устраивается в северо-восточном углу чердака вместе с Ниной и Джоном. Гасить свет нет нужды. Больше нельзя надеяться заманить Калафаса к заслуженному концу. Агент не станет опускать лестницу и подниматься, пока не поверит, что они все мертвы. Судя по всему, у него полно патронов — хватит, чтобы разделить чердак на четверти и простреливать его, пока удача будет на его стороне, а не на их. Теперь их лучшая надежда — что псы «Протеан Сайбернетикс» успеют прибыть вовремя и спасти их.
* * *
Они мечутся, как перепуганные чердачные крысы. В отличие от крыс, которые способны протиснуть свои губчатые черепа и гибкие тела в любую щель шириной в полдюйма и больше, Мейс и его спутники не могут выбраться из убежища, ставшего для них тюрьмой. Обещание ускоренной технологиями эволюции человека, прославленная Сингулярность, породило не что иное, как отчаявшегося изгоя — человека-машину, который меньше и человека, и машины и превратился всего лишь в загнанного зверя.
В приподнятом настроении Калафас выходит из спальни в юго-западном углу дома, пересекает коридор и входит в комнату в юго-восточном углу. Он — Гамельнский крысолов, а этот дом — Гамельн, который скоро избавится от всех крыс. Он — брат жены фермера с её разделочным ножом и кровавой коллекцией крысиных хвостов. Он — истребитель, уничтожитель, искоренитель, ликвидатор, и миг его окончательного триумфа уже близок. Никто не устоит против него. Во вспышке глубокого прозрения он понимает, что он — Смерть: либо он всегда был Смертью, сам того не зная, либо он — подмастерье Смерти и своим усердием заслужил плащ с капюшоном и косу. Царство Смерти повсюду и всегда — не только в нынешней симуляции, но и в высшей сфере, куда он скоро вознесётся. Все рождаются, чтобы умереть, но он не их породы. Он — Смерть и потому бессмертен, и пожинает меньших существ во все времена. Когда эта ночная работа будет завершена, ему надо будет поразмыслить над этим новым пониманием, его последствиями, силой. Откровение так опьяняет, что он гадает: какое ещё более великое сатори снизойдёт на него, если он примет ещё десять миллиграммов «Бензедрина».
В юго-восточном углу юго-восточной комнаты Дуранд Калафас наводит винтовку на потолок и выпускает пять пуль в быстрой последовательности. Никто не кричит, но он не разочарован. Скоро они закричат. Когда он в конце концов поднимется на чердак, он вонзит в женщину свой приапический член — жива она будет или мертва, — и поцелует её в губы. Он поцелует мёртвого мальчика, и он поцелует мёртвую Сингулярность, и этот виртуальный мир растворится вокруг него, и он вознесётся в своё царство.
* * *
Схватка.
Хуан и Уолтер боятся одного и того же — и это не страх смерти, к мысли о которой они за долгую жизнь успели привыкнуть. Они боятся, что эти инопланетные машины уйдут, что у них не останется никаких доказательств, что эта встреча действительно произошла, а значит, они не смогут никому рассказать о самом ошеломительном событии в своей жизни — из страха, что их сочтут лгунами или простаками, попавшимися на нелепую мистификацию. Уолтер говорит:
— Марти Беллок.
И Хуан отвечает:
— В точности то, о чём я подумал.
Марти был их знакомым давным-давно — успешным бизнесменом, который утверждал, будто переспал с самой сексуальной актрисой того десятилетия, со звездой, по которой сходили с ума миллионы. Подробности его истории можно было проверить хотя бы в том смысле, что он и эта актриса действительно находились в одном городе, на одном мероприятии, и сняли номера в одном и том же отеле. У него даже была фотография — он рядом с ней, — подписанная ею и с припиской: «Вот это ночь!» Однако она не дала ему ни телефона, ни адреса, и он не сохранил ни крупицы её ДНК, которая могла бы придать истории хоть толику правдоподобия. К тому же он был круглолицым и коренастым, вовсе не греческим богом, перед которым женщины не могут устоять. Хотя прежде все считали Марти человеком принципов — надёжным и заслуживающим доверия во всём, — его настойчивые уверения в правдивости этой невероятной связи на одну ночь уничтожили его репутацию безвозвратно, и с тех пор никто уже по-настоящему не верил ничему из того, что он говорил.
Поэтому, когда инопланетные машины бросаются вперёд — каждая на двух
