ногах, — когда оказывается, что у одной из них есть встроенное оружие, когда дважды вспыхивает дульное пламя и выстрелы с точностью, будто наведённой лазером, разрывают обе передние шины Ford F-150, Хуан вдавливает педаль газа. С визгом пикап рвётся вперёд на кромсающихся покрышках. Роботы падают на все четыре и бросаются в разные стороны. Один уходит. Другого задевает крепко — и он кувыркается прочь, осыпая траву снопами многоцветных искр, словно фейерверочная ракета на Четвёртое июля, которая не взлетела и тратит своё чудо впустую — в высокой, мокрой траве.
* * *
Без ладони, прикрывающей его, мощный светодиодный луч распахивает свой яркий конус на всю длину чердака. Когда второй залп прошивает пол, в воздух взлетают сверчки из прессованной древесины; ласточкины хвосты розовой стекловаты вспархивают — и потом плывут в тишине после удара.
Гог выведен из строя, но Магог меньше чем в миле — и уже идёт сюда, ведомый координатами дома Чандры, загруженными заранее.
Мозг Майкла обрабатывает данные медленнее, чем это сделал бы суперкомпьютер, но вывод — мокромозговой — ничем не отличается от того, к которому пришёл бы сухоцепной кремний. Первая очередь разворотила юго-западный угол, вторая изрешетила юго-восточный — и между этими двумя разнесёнными точками не было промежуточных залпов. Под чердаком второй этаж дома даёт комнаты по обе стороны коридора. После первой канонады Калафас вышел из одной комнаты и сразу вошёл в комнату напротив, через холл, прежде чем снова открыть огонь. Секунды утекают. Он движется, секунды утекают, а он не стреляет. Потому что он не прочёсывает чердак по четвертям. Он идёт от угла к углу. Калафас предполагает, что инстинкт и кое-какое знание конструкции заставят их искать большей безопасности в углу — предполагаемой безопасности. Сначала юго-запад, потом юго-восток. Теперь он идёт вдоль второго этажа — к северо-восточному углу. Они в северо-восточном углу.
Джон — настороженно присев. Нина всё ещё на ногах. Покоробленный, разболтанный — возможно, уже подъеденный плесенью — лист ДСП скрипит, когда она переносит вес с одной ноги на другую.
Майкл говорит:
— Он прямо под нами!
Произнося это, он хватает мальчика за куртку, сжимает в кулаке ткань и выдёргивает его из приседа — почти отрывает от пола, отталкивая прочь от угла.
Дерево бьётся о дерево, треск: подвела разболтанная настилка — Нина спотыкается и невольно вскрикивает.
Разворачиваясь к ней, видя, как она падает, крепко удерживая Tac Light, а лист ДСП теперь перекошен и налёг на соседний, Майкл — нигде больше, только здесь: не с Магогом, пересекающим участок ранчевой изгороди, и не в оцепенелых догадках о том, что принесут ближайшие секунды, — только здесь, где прошлое не важно и нет ожидания будущего. Нет иного времени, кроме текущего мгновения; подвесной мост под твоими ногами — хрупкая конструкция, словно сплетённая из канатов и деревянных планок, и каждая планка — это миг: ты начал переход при рождении, а время смерти — это точка на пути, когда какая-то планка не выдерживает твоего веса и падает в ущелье, а ты — вместе с ней. И время смерти — всегда. Сейчас время для Майкла Мейса не останавливается, и он не выходит за пределы времени. Вместо этого он перестаёт думать, отдаёт себя действию под водительством кого-то другого — он не может сказать, кого именно, — но это не просто инстинкт. Потом он не способен вспомнить, что сделал: как он выдернул Нину с пола и подхватил на руки, словно она невесома; как он отступил от угла на двадцать футов — будто в одно мгновение. Калафас так уверен в своей интуитивной наводке, что треск винтовочных выстрелов раздаётся четыре раза, потом ещё три, потом снова три. Пол содрогается, в воздух летит мусор — и сверху, и снизу, осыпаясь из простреленного потолка; Майкл стоит перед мальчиком, у которого глаза распахнуты от шока — и не шире, чем у него самого.
Когда накладывающиеся эхо залпа стихает, растворяясь в выжидающей и страшной тишине, он ставит Нину на ноги. Он смотрит на четвёртый угол — пока ещё не подвергшийся обстрелу, — потом на пол под ними и понимает: одно место не безопаснее другого. Он понимает также: не нанотехнологии в его клетках — не Теневой Майкл — дали ему невероятную силу и рефлексы, позволившие сделать то, что он только что сделал. Побуждением к действию, источником его силы и ловкости было нечто настолько простое и человеческое, насколько это вообще возможно, — любовь. Он прожил жизнь, не связывая себя ни с одной женщиной, боясь, что последствиями будут ложь, предательство, мучение и утрата — того, чего он слишком много узнал в детстве. Но вот он здесь. Он здесь благодаря Шелби Шрусберри — потому что их пожизненная дружба заставила его заботиться о незнакомке, к которой Шелби питал глубокое, но не высказанное вслух чувство, и эта забота стала любовью, которую Шелби не успел пережить. В этом есть и печаль, и вина — незаслуженная, но ощущаемая; но есть и новая надежда. Он здесь, и Нина это знает, и он знает: то, что он чувствует к ней, похоже на то, что она чувствует к нему. Теперь им остаётся одно — выжить.
* * *
Прежде чем открыть огонь, Калафас слышит женский вскрик — прямо над ним, в северо-восточном углу чердака: вскрик скорее от неожиданности, чем от боли, а потом — звук, будто что-то уронили или кто-то упал. Кто бы она ни была, этот возглас приводит его в восторг, словно это благовещение его перерождения тёмным ангелом Смерти, подтверждение его священной сущности. Он выпускает в потолок четыре пули, на миг замирает, чтобы насладиться криками — которых не следует, — и стреляет ещё шесть раз. Даже если три пули нашли три мозга, они не могли умереть все в одно и то же мгновение. Десять выстрелов не вызвали ни вопля, ни крика боли, ни единого стона ужаса. Единственные звуки — быстрые шаги: они реагируют на новое понимание его стратегии, избегают углов, надеются, что у него не хватит патронов гонять их туда-сюда по этому высокому пространству, пока удача не отвернётся от них.
Ему не терпится превзойти. Возможно, его ярость и ослабла, когда он осознал свою истинную бессмертную природу, но теперь она снова вспухает жарко, вновь разгорается. Если у этой игры есть одно правило, то оно такое: при любых обстоятельствах насилие — единственный выигрышный ход. Насильники берут своё. Будущее принадлежит насильникам. Они сметают
