можете знать такое? — Она снова посмотрела на моих спутников. — Вы не можете знать такое.
Я протянул к ней обе руки.
Она поколебалась, не решаясь взять их.
— Если это безумие хотя бы наполовину возможно, если в этом может быть хоть доля правды… почему тогда здесь нет полиции, чтобы её допрашивать? Почему вы и ваши друзья, а не полиция?
Продолжая тянуть к ней руки, я сказал:
— Если вы просто поможете нам — вы увидите. Всё станет ясно. Дорогая сестра, когда я был так подавлен, что не хотел жить, вы спасли меня от самоубийства.
Она горячо возразила:
— Вы бы никогда не убили себя!
— Дети убивают. С каждым годом всё больше. Сейчас их учат бояться будущего — по сотне причин, — и они боятся. Тогда, восемь лет назад, я рассматривал это вполне всерьёз — гораздо серьёзнее, чем показывал вам. Я был в бездне отчаяния. Вы дали мне надежду. Больше того: вы научили меня благоговеть перед нашей свободной волей — показали, что это не меньше, чем чудо. Пожалуйста, помогите мне снова. Пожалуйста, помогите мне сейчас. Если я смогу показать вам чудо — или хотя бы нечто, что кажется чудом мне, — вы поможете нам?
— Показать что? Что вы покажете?
Поняв, к чему я клоню, Бриджет сказала:
— Ты уверен, что сможешь это сделать, Куинн?
Я улыбнулся сестре Терезе и прозвучал увереннее, чем был на самом деле.
— Дар созревает — так же, как и ваш. К тому же что мы теряем? Мы и так идём к отказу. — Я наклонился вперёд, умоляя монахиню обеими руками. — Вам нечего бояться меня, сестра. Вы знаете, что это правда. По-моему, вы в жизни никого не боялись, так что странно, если первым стану я. Просто возьмите меня за руки на минуту — а потом помогите нам, если почувствуете, что можете. А когда всё это закончится, мы возьмём эклеры у Беллини — по два каждому! — и ни разу не вспомним про калории.
Жуткие обвинения, которые я выдвинул против сестры Маргарет, и оскорбляли, и мучили сестру Терезу, но упоминание эклеров — отсылка к тому дню, когда она наконец вытащила меня из тёмного моря депрессии, — тронуло её сердце. Её сжатое лицо смягчилось, и после короткого колебания она вложила свои ладони в мои.
Вместе мы увидели себя глазами Уинстона, и картина, которую мы собой представляли, оказалась куда выразительнее, чем я смел надеяться: тёплый свет настольной лампы и иловатая мягкость шёлковых теней, мои тёмные одежды — в резком контрасте с её белым хабитом; я, бывший ученик, который когда-то склонялся вперёд, чтобы принять её мудрость, — и теперь она, ученик, наклонившаяся, чтобы узнать от меня нечто новое. Потом Уинстон подошёл ближе, вклинился между нами и положил голову ей на колени. Он посмотрел на неё снизу вверх — и мы с сестрой Терезой смотрели в её глаза от лица пса. Я чувствовал, как пережитое потрясло её. Впервые в жизни она увидела себя такой, какой её видит другой — в данном случае любящий пёс. Она вгляделась в свои глаза глубже, чем могла бы, глядя в бездонное зеркало. Радужки расширились, зрачки стали большими — и ей, возможно, казалось, что она смотрит прямо в собственную душу, во всю странность — в возможность и тайну — которые и составляют человека.
Если это было немного страшно, то и возбуждало, и приносило радость.
| 37 |
Новая подруга Уинстона в одиночку пошла в комнату сестры Маргарет сообщить, что в течение дня в здание забрела бездомная собака. Она утверждала, что загнала её в кабинет Хильды Детрих. Поскольку сестра Маргарет курировала учеников, которые заботились о прежнем приютском псе «Матер Мизерикордие», покойном и очень всеми оплакиваемом Рафаэле, она, разумеется, займётся и этим — и выберет детей, кому больше всего пойдёт на пользу ответственность за животное.
Сестра Маргарет ещё не легла, и меньше чем через пять минут вернулась вместе с сестрой Терезой. Рыжие волосы у неё теперь были тронуты сединой — чего не было тогда, в те годы, когда Энни Пайпер под её руководством училась правильно ухаживать за собакой. Веснушки ярко горели на ровной бледной коже; лицо по-прежнему было свежим и простодушным, как всегда. Обнаружив четверых людей и найденного подкидыша-овчарку, она чуть вздрогнула, но тут же надела свою привычную маску робкой и смиренной души, как делала всегда, и, кротко устроившись в одном из офисных кресел, послушно согласилась ответить на несколько моих вопросов.
Уинстон занял коленное пространство под столом, оттуда наблюдая за происходящим, насторожив уши. Сестра Маргарет, казалось, сразу поняла: речь вовсе не о приблудной собаке. Про овчарку она не сказала ни слова — и даже не обратилась к нему.
Я видел, что сестра Тереза мучается сожалением из-за того, что так обманула младшую монахиню. Но она была не только монахиней — она была психологом; возможно, она уже начала замечать тревожные признаки в игре сестры Маргарет, которых прежде никогда не замечала.
Спарки закрыл дверь и встал перед ней, а Пантея заняла позицию спиной к одному окну, Бриджет — к другому. Сестра Тереза встала у шкафов с картотекой.
Большая часть просторного кабинета осталась мне — и я собирался этим воспользоваться. Я остался на ногах и начал ходить туда-сюда — не как прокурор-акула, вышагивающий перед свидетельской трибуной, а скорее воображая себя, по крайней мере в первые реплики, всё ещё измученным бывшим учеником, которого преследует потеря подруги.
— Сестра Маргарет, простите, что тревожу вас в такой час. Вы должны понимать: я бы не сделал этого, если бы это не было совершенно необходимо.
— Никакого беспокойства. — В её голосе, с лёгким ирландским оттенком, звучала дальняя музыка. Руки лежали на коленях, ладонями вверх. Пальцы уже начали сжиматься в кулаки, но она снова разжала их.
— Сестра Тереза любезно согласилась привести вас сюда, — сказал я. — Она знает, какая мука меня гложет. Тогда, когда мир казался мне пугающе перекошенным и мне не хотелось в нём оставаться, она спасла мне жизнь.
Я смотрел на сестру Маргарет, а она ждала без комментариев — словно молчание между нами в такой ситуации было вполне обычным.
— Вы знаете об этом, сестра Маргарет?
— Это было время великой тревоги для всех нас. — Она сложила руки, будто вспоминая саму идею молитвы.
