громкой связи, так что трубку поднимать не требовалось. Я нажал кнопку напротив имени моего терапевта. В её маленькой комнате прозвучал бы электронный сигнал — возможно, достаточно громкий, чтобы разбудить, если она спала.
— Сестра Тереза?
Она ответила сразу — в голосе звучало недоумение, но не страх: двойная новизна — мужской голос в этом женском мире и вызов в такой поздний час — её не испугала.
— Кто там?
Я говорил тихо.
— Я должен был понять всё ещё на муравьях, но мне понадобились птицы и рыбы.
— Куинн? Куинн Киксильвер?
— Да. Простите, если я вас встревожил. — Я знал, что нет: сестру Терезу трудно было встревожить. Но меня хорошо воспитали, и вежливость сидела во мне крепко. — Мне нужно срочно с вами поговорить.
По списку интеркома на её телефоне у неё загорелся бы индикатор места, откуда идёт вызов. Она тоже перешла на шёпот.
— Вы в кабинете Хильды? Разве мы не заперты на ночь как следует?
— Надёжно, как банк, — заверил я. — Сможете подойти сюда?
— Да, конечно.
— Пожалуйста, никому не говорите и приходите тихо. У меня неприятности.
Я отключился и включил настольную лампу.
Уинстон шёл впереди. Пантея и Бриджет вошли из вестибюля и быстро опустили жалюзи на двух окнах, выходивших на улицу. Спарки вошёл следом, оставив дверь приоткрытой.
Не прошло и минуты, как мы услышали шаги сестры Терезы в вестибюле. Эти монахини носят простые белые хабиты — без накрахмаленных намёток. Голову частично покрывает платок, ниспадающий на спину, — они называют его «вуалью». Судя по всему, когда я вызвал её, сестра ещё не легла: она вошла одетая так же, как и днём.
Она ничуть не больше встревожилась, обнаружив четырёх человек и пса, чем тогда, когда услышала меня по интеркому. Я и забыл, как сильно она похожа на покойную Арету Франклин. Я вспомнил весенний концерт талантов: она, чтобы снять напряжение с дрожащих учеников-исполнителей, открыла программу сама — с огоньком спела свою версию Respect, переписав слова так, что песня превратилась в предупреждение о печальной судьбе, которая постигнет учеников «Матер Мизерикордие», если они не будут делать в точности то, что велит учитель.
Она подошла ко мне, и мы обнялись. Когда я представил ей моих спутников, она всем пожала руки, а потом наклонилась и почесала Уинстона за ушами.
— Какой красавец.
Мы с сестрой Терезой сели в офисные кресла напротив друг друга. Бриджет и Пантея остались у шкафов с картотекой. Спарки закрыл дверь.
— Вы, — сказала сестра, — последний мальчик, от которого я ожидала бы услышать, что у него неприятности. Я не нахожу это правдоподобным. Какие ещё неприятности могут быть у вас?
— У меня есть новости об Энни Пайпер.
Лицо, созданное для улыбок, сложилось в мрачную гримасу. Она знала: хорошие новости об Энни не приносят вот так — среди ночи, по интеркому, шёпотом.
— Эта драгоценная девочка.
— Мне не выразить, как мне жаль говорить вам о том, что, когда Энни пропала много лет назад, её похитили и загнали в… сексуальное рабство. Недавно её убил человек, который чудовищно над ней издевался.
Сестра прикусила губу, склонила голову и перекрестилась. Я сидел так, что лампа за моей спиной подсвечивала меня, а она оставалась в потускневшей тени, но даже в слабом свете её кожа цвета красного дерева казалась отполированной — как лицо святого на одной из церковных статуй. В глазах дрожали непролитые слёзы.
— Полиция взяла его, этого чудовища? Его арестовали?
— Пока нет. И это ещё не всё. Мне тяжело говорить вам, но Кейко Исигуро похитили те же люди.
Удар, словно рыболовные крючья, дёрнул её черты и вытянул их в маску боли.
— Она…? Нет! Только не Кейко. Только не она — тоже.
— Кейко жива, но она многое пережила. Её история скоро будет в новостях. И есть ещё.
Сестра Тереза вцепилась в наперсный крест на цепочке и сжала его в правой ладони так крепко, словно хотела удержать им весь мир.
— Ещё? Господи, только не ещё одна из наших девочек.
Я покачал головой.
— Литтон Ормонд.
Шок и горе уступили место недоумению. Она посмотрела на меня так, будто я заговорил бессмыслицей.
— Литтон? Литтон Ормонд? О чём вы?
— Кто-то — нечто — в «Матер Мизерикордие» служит наводчиком для торговцев людьми, которые ответственны за Энни и Кейко. И этот же самый человек почти наверняка сообщил Корбетту Ормонду, где тайно спрятали его сына.
Она моргнула раз, другой. Ресницы стряхнули искры слёз — и больше они не наворачивались. Лицо затвердело от гнева, словно горя было недостаточно в ответ на нарастающий кошмар.
— Куинн? Откуда вы это знаете? — Она с более острой, чем прежде, внимательностью оглядела каждого из моих спутников. — Кто ваши друзья?
Если бы я начал рассказывать про aluf shel halakha и детей, которые рождаются в этом мире без отца и без ДНК матери, если бы заговорил о тварях из первой вселенной — я потерял бы её именно тогда, когда нуждался в ней больше всего.
Я сказал:
— Поверьте мне, сестра. Всё прояснится, когда мы сможем посидеть здесь с сестрой Маргарет и задать ей вопросы.
— Сестра Маргарет? О чём вы хотите её спрашивать?
— Связь очевидна. Она поддерживала Энни в писательстве и направила её в определённый колледж, где Энни дали стипендию — возможно, оплачиваемую Боди Эммерихом.
— Кто? Какой Эммерих? Я никогда о таком человеке не слышала.
— Услышите. Сестра Маргарет выстраивала близкие отношения с обеими девочками — чтобы и после их ухода отсюда оставаться с ними на связи и отмечать их для Эммериха, когда ему требовалось новое… дарование. Именно она выбрала Энни и Кейко ухаживать за Рафаэлем. Именно она отвела Литтона Ормонда к «Беллини» в тот день, когда его отец ждал там.
— Вы забыли, что она брала с собой и других детей? Не только Литтона. Куинн, милый Куинн, это не имеет смысла.
— Другим детям повезло, что они живы.
— Нет, нет, нет. Корбетт собирался застрелить сестру Маргарет.
— Думаю, она заранее с ним договорилась: он должен был сделать вид, будто намерен её убить, а потом сжалиться и сбежать. Ни один из них не ожидал, что Майкл Беллини достанет пистолет из-под кассы.
Сестра Тереза покачала головой.
— Маргарет застенчивая, тихая, самая благочестивая из нас. Откуда вы
