«Матер Мизерикордие» направлял самых красивых и самых нежных девочек на похищение и заточение в Оазисе. Тот же злой человек — или, скорее, Нихилим в человеческой маске — обеспечил убийство Литтона Ормонда, каким-то образом отыскав его беглого отца, Корбетта, и выдав убийце, что мальчик скрывается в приюте под другим именем. У меня не было времени подумать, какие ещё меньшие боли и печали этот же самый кто-то мог причинить сёстрам и их подопечным, но мне казалось, я знаю, под какой личиной Нихилим так успешно прятался все эти годы.
| 36 |
В Финиксе, как и в любом большом городе, существовало множество источников, где мы могли бы раздобыть ещё одну машину без следов — по грабительской цене, — но мы не рискнули поставить Mercury Mountaineer прямо у приюта: нас могли увидеть — как на подъезде, так и на отходе. Дело было не в деньгах. У нас по-прежнему оставалось больше ста сорока тысяч долларов из наркоденег банды. Если понадобилось бы ещё — у нас был психический магнетизм, чтобы отыскать Ноттингем. Честно говоря, проблема была в усталости: эмоциональной — больше, чем умственной; умственной — больше, чем физической, хотя и мышцы, и кости тоже ныли. Быть поборниками естественного закона — работа изматывающая. К тому же мы проголодались. К тому времени, как мы закончим дело в «Матер Мизерикордие», Гектор Сальсидеро, возможно, уже довезёт Особых и азиатских рабочих до телестудии и выведет их в эфир поздних новостей — после чего мы с друзьями, скорее всего, станем публичными фигурами, узнаваемыми лицами и снова окажемся в прицеле агентов ISA, которым позарез нужна наша ДНК. А дальше нам лучше питаться только у окошек выдачи фастфуда, натянув бейсболки пониже на лоб, — и как никогда важно будет сидеть в машине, незнакомой властям. Может, через пару дней — а то и уже завтра — мы займёмся заменой наших нынешних колёс. А сегодня ночью… забыть об этом.
Пройдя три квартала, мы остановились перед тем милым зданием в испанском колониальном стиле, где прошла почти вся моя жизнь. Четыре двухэтажных крыла обнимали двор с игровой площадкой, а школа-приют занимала треть длинного квартала. Днём штукатурные стены сияли белизной, как хабиты сестёр, а многочисленные скаты крыш уходили волнами — рядами бочкообразной черепицы во всех оттенках красного и оранжевого.
Теперь, в десять с небольшим вечера, скатные крыши в лунном свете казались чёрными. Стены местами были бледно-серыми, местами — с едва уловимой синевой. В этот час «Матер Мизерикордие» почти целиком погружалась во тьму. Кроме нескольких старших ребят, которые могли ещё корпеть над уроками и нервничать из-за близких экзаменов, все, кто жил здесь, ложились спать в десять вечера. Подъём — ровно в шесть утра, если не раньше; день проходил по давно устоявшимся распорядкам, которые детям, лишённым родителей, были необходимы и утешительны. Свет горел в звонницах двух колоколен, обрамлявших переднее крыло, матово светил в четырёх занавешенных окнах на втором этаже и мягко проливался на крыльцо из пары бронзовых фонарей у входа.
Уинстон направился к ступеням и поднялся на широкое крыльцо, где обернулся и посмотрел на нас.
На миг я увидел себя и троих спутников глазами пса. Мы стояли на тротуаре, в свете уличного фонаря. Эта улица и днём не была особенно оживлённой, а в такой час тем более. За нами тянулись пустые полосы чёрного асфальта и неподвижные в тёплом воздухе деревья. На другой стороне квартала — трёх- и четырёхэтажные здания. Финикс ступенями уходил вверх, ярус за ярусом. Звуки живого мегаполиса были странно приглушены — а потом и вовсе стихли. Я слышал только стук собственного сердца и внезапно участившееся дыхание, так что казалось, будто мы стоим в городе-призраке, единственные живые люди. Меня накрыло тяжёлое предчувствие.
Я моргнул — и пёсий взгляд исчез. Посмотрев на Бриджет и Пантею, я увидел: на них обрушилось видение куда более мощное, чем моё смутное предчувствие надвигающегося зла.
Таинственная жизнь Спарки Рэйнкинга — до того дня, когда Бриджет попала под его опеку, — оставила ему навыки воина и одновременно отточила наблюдательность. Хотя из нас четверых лишь он один не обладал сверхъестественными дарами, он понял: троих остальных стиснул общий ужас. Когда он заговорил, его голос разорвал жуткую тишину — и вместе с ним вернулись звуки города, сладкая музыка.
— Эй, что с вами? Что такое?
Бриджет вздрогнула и обхватила себя руками.
— Я видела… мёртвый город.
Пантея сказала:
— Я видела мёртвый мир. Ни одной человеческой жизни — от полюса до полюса. Я не знаю как, почему и когда, но это придёт, если…
— Это придёт, — согласилась Бриджет, — если мы и другие, такие как мы, не уничтожим Нихилимов — всех до последнего.
Выражая собачье нетерпение, Уинстон затанцевал на месте.
Мы поднялись к нему на крыльцо, и свет фонарей окружил нас со всех сторон.
У сестёр была управляющая, жившая при приюте, — Хильда Детрих. Днём она делила кабинет с помощницей, Розой Джонс, — их комнаты находились слева от вестибюля. В этот час Хильда была бы у себя, на первом этаже, и отозвалась бы на редкого ночного посетителя. Мы не собирались звонить и втягивать её во всё это.
Пантея положила ладонь на массивную дубовую дверь. Замок отпустил, мы прошли за Уинстоном в вестибюль, а Спарки тихо прикрыл дверь за нами. На буфете горела маленькая лампа с кисточками на абажуре — ночник.
Я вошёл в кабинет Хильды. Ориентируясь лишь на рассеянный свет уличных фонарей, пробивавшийся через окна, я сел за стол Розы — одно из двух рабочих мест в этой просторной комнате.
Телефон Panasonic имел подсвеченный дисплей в верхней части наклонного корпуса, а слева — подсвеченный список: семь телефонных линий и шестнадцать точек внутренней связи. Вверху внутренней связи значилась сестра Агнес Мэри — настоятельница. Не каждую сестру можно было вызвать к ней в комнату, но третьей в списке была сестра Тереза — психолог и консультант, которая когда-то рассказывала мне про муравьёв, птиц и рыб.
По многим причинам мы не хотели поднимать на ноги весь приют из-за нависшей угрозы, хотя бы потому, что в общей суматохе наша подозреваемая могла бы получить шанс сбежать — или причинить вред нескольким детям, напоследок совершив ещё один приступ злобы. Нам нужно было изолировать её для разговора и управиться с любой реакцией, какую она может выдать.
Интерком работал в режиме
