стоит разум. Рыболовные крючки снова вонзились ему в мозг. Дыра, шириной с крышку канализационного люка, но вытянутая с одного бока, напоминала кривую недобрую усмешку.
Люк заплакал, обнимая Пчелку. Слезы лились рекой. Столь горькие, прочувствованные слезы он не лил с тех пор, как пропал его сын. Пчелка обмякла – либо выдохлась, либо уже устала бороться, смирилась с судьбой. Люк крепко стиснул ее. Он хотел, чтобы собака его запомнила – запомнила тепло и любовь, исходившие от всего его тела, и печаль от того, что ее отрывают от него. Он хотел, чтобы она взяла это последнее воспоминание с собой – туда, куда бы они с Мушкой ни направлялись. Тепло его рук на ней. Он хотел, чтобы это было напоминанием о том, что она – хорошее существо, любимое, и что есть места во Вселенной, где любовь и доброта все еще существуют, даже если она сейчас не там. Она не заслужила покинуть этот мир. Но иногда плохие вещи случаются без оглядки на чьи-либо заслуги.
Тело Пчелки ожило в его хватке, переживая, как надеялся Люк, последнюю судорогу перед концом. Ее лапы отбивали безумную чечетку между его ног. Белая пена, похожая на взбитые яйца, повалила из уголков ее рта.
– О нет, – только и смог сказать Люк. И эти слова на борту «Триеста» стали универсальной реакцией на все. – Нет, нет. Нет.
Мушка влезла в дыру, и та начала затягивать ее. Как только ее тело наполовину вошло в это жерло, давление возросло в геометрической прогрессии. Пчелку отдернуло вперед – во власть какой-то чудовищной силы, существовавшей по ту сторону дыры. Люк не отставал от нее. Он гладил ее по голове так нежно, как только мог, но его руки сильно дрожали.
«Пожалуйста, запомни это, – подумал он. – Прошу, запомни, что есть добро – и что, и что… о господи, пожалуйста, девочка, нет, нет…»
Тело Пчелки неуклонно засасывало в дыру, будто протягивая по конвейерной ленте. К тому времени она утихла, ее борьба закончилась. Она глядела на него печальными, мокрыми глазами и бережно прикусила его руку, как будто это могло привязать ее к Люку. Ее хватка постепенно ослабевала. Собака посмотрела на него с надеждой, как будто все это могло быть ужасным сном, близким к завершению. Люк держал ее за передние лапы, а потом – за самые кончики когтей. Она неохотно отстранилась от него, как ребенок, в первый день занятий в школе покидающий своих родителей, – испуганная, но все же понимающая, что таков замысел мира. Разлуки неизбежны. Они случаются каждый день.
Пчелку вырвали из онемевшей хватки Люка. Верхняя половина ее тела безвольно поползла по стене. Собака издала щенячий, измученный лай. Ее голова провалилась в дыру в самую последнюю очередь – беззвучно, оставив на поверхности провала одну лишь слабую рябь.
16
Люк схватил фонарик и вышел из лаборатории Клэйтона, спасаясь от шепота из дыры.
Дыхание вырывалось из груди резкими всхлипами. Пчелки больше нет. Ее сожрали. Да нет, неправильно. Лучше бы, право слово, сожрали. Когда тебя жрут, ты сначала разжеван, потом переварен, потом исторгнут. И никаких страданий. А ее просто… забрали. И то, что таилось по ту сторону дыры, было хуже миллиона тесных собачьих клеток, или сотрудников служб отлова, или ударов свернутой газетой – хуже всего, что когда-либо испытывала какая-либо собака на земле.
И Люк был в ужасе от того, что Пчелка, возможно, будет страдать долго, очень долго.
В главной лаборатории было тихо, но бесплотные голоса трепетали у барабанных перепонок, как крылья мотыльков. Люк закрыл глаза и покачнулся. Вот, снова это чувство: безумие жадно натягивает края разума, тащит к себе. Может, поддаться? И лопотать какую-нибудь чушь, ходить под себя. Быть блаженным. Сидеть, сжавшись в углу, дрожа и пуская слюни, пока не случится то, что должно случиться.
Люк заблокировал шлюз в лабораторию Клэйтона. Голоса поутихли. Он повернулся – и сразу почувствовал, что что-то движется прямо под лучом фонарика. Нечто ощетинилось на стене, ища свет.
А, миссис Рука, старая подруга. В ней теперь едва ли узнавалась бывшая неотъемлемая часть его брата. Желатинно-бледная, острые кости выпирают из-под натянутой до предела кожи… Она обзавелась новыми пальцами – теперь их было восемь, как лапок у паука.
Рука поднялась по стене и замерла. Она… потянулась. Эффектное зрелище: каждый палец изящно поднимался, прежде чем вернуться на место.
«Да ведь это Вещь из “Семейки Аддамс”, – подумал Люк и улыбнулся. – Ну и хрень».
– Что тебе нужно? – прохрипел он.
Миссис Рука дернулась, будто услышав. Один из длинных пальцев постучал по стене, как бы в глубокой задумчивости.
Что я хочу, Люк? Хороший вопрос.
Миссис Рука стала барабанить остальными пальцами – теми, что не требовались ей для удержания положения. Один палец указал прямо вверх: ага!
Рука спрыгнула со стены и двинулась на Люка. Он залез в карман и поднял скальпель, зажатый в дрожащем кулаке. Миссис Рука задрожала – у-у-у, как страшно! – и опрокинулась на левый бок, как собака, притворяющаяся мертвой.
Один палец согнулся. Этот манящий жест. Снова.
«Заходи, попьем чайку», – говорил паук сверчку…
Миссис Рука выпрямилась и забегала по лаборатории. Люк следил за ее мельтешением при помощи луча фонарика. Рука озорно выплясывала на полу, выделывала балетные па. Раз – влево, два – обманный маневр: вправо, три – на стену. Что, черт возьми, ее направляет?
Рука добралась до клавиатуры на стене у двери в исследовательскую комнату доктора Уэстлейка. Цифры на квадратных кнопках подсвечивались красным изнутри. Рука тремя пальцами зацепилась за верхний выступ кнопочной панели.
«Ты всегда был любопытным малым, Люк, – с горечью констатировала в голове мать. – Вечно всюду совал свой нос. Помнишь, как в детстве ты страсть как хотел попасть к Клэю в лабораторию? Он запрещал тебе, но ты не принимал отказа. Все тебе вынь да положь».
Миссис Рука принялась нажимать на кнопки.
«Любопытный мальчишка! Ты хочешь увидеть, что за дверью номер три, сын мой? Хочешь сыграть в бонусный раунд, где суперприз может оказаться самым неожиданным?»
– Нет, мама, – прохрипел Люк. – Я больше не хочу ничего видеть. Не показывай мне.
Миссис Рука ввела еще одну цифру пароля, и еще одну…
«Существуют такие тайны, которых лучше не выведывать, Лукас, дорогуша».
– Я же говорю: не хочу, – хрипло сказал Люк. – Пожалуйста. Не показывай мне.
Прими свое лекарство, сосунок. Горькое, да, но это будет полезно для тебя.
Миссис Рука нажала пальцем на «ввод». Клавиатура погасла.
Гермодверь отщелкнулась. Гнилостно-сладкий запах защекотал ноздри Люка.
Запах меда, намазанного
