на труп.
Визг петель коробил нервные окончания на каждом дюйме кожи Люка.
Но на смену визгу быстро пришло жужжание.
17
Заходи, заходи, заходи, заходи, заходи, заходи!
Шепот стал почти таким же громким, как сводящий с ума гул, проникавший сквозь шлюз. Звуки переливались трелью загадочной ночной птицы.
Заходи! Заходи!
Жужжание то утихало, то делалось громче. Люк представил себе званый ужин пчел.
ЗА-ХО-ДИ! ЗА-ХО-ДИ!
Теперь это был уже не шепот, а скорее галдеж футбольных болельщиков. Люк этому требованию подчинился. Он умолял ноги остановиться, но они просто тупо влекли его дальше. Мозг уподобился Рапунцель, запертой на самом верхнем этаже башни; тело стало тюрьмой.
Фонарик осветил напластования мерзкого сиропа, присохшие к двери изнутри.
Галдеж и жужжание слились в единый звук.
Пчела – одна из пчел-мутантов Уэстлейка, понял Люк – упала со створки шлюза на пол и теперь барахталась в сиропе, слабо взмахивая крыльями и бессмысленно взбивая воздух кривыми лапками.
Люк раздавил ее. Тушка приятно хрустнула под ботинком, но стопа уловила предсмертную вибрацию крыльев даже сквозь каучуковую подошву. Люк отпихнул створку, и пальцы мазнули по заскорузлому сиропу. На ощупь как старая пена для бритья.
В лаборатории Уэстлейка стояла духота, воздух был пропитан сладким зловонием. Единственный свет здесь излучала дыра – каверна с неровными краями в дальней от входа стене.
При свете дыры Люк увидел пчел – тысячи, десятки тысяч, – кружащихся вокруг него в невидимых потоках, словно оседлавших струи воздуха. Люк понял – скорее почувствовал, чем увидел, – что слева от него находится массивное сооружение. Структура казалась монолитной и масштабной – непонятно, как она поместилась в этой комнатке. В ней, похоже, заключался эпицентр всеобщего гудения – резонирующий, задающий ритм. Звук не казался неприятным. Он был натурален, чист; его аккорды приятно отдавались в самых костях.
«Хотел все увидеть? – спросила мать в голове. – Ну смотри, Лукас. Смотри…»
Его рука поднялась, и вместе с ней – луч фонарика.
Люк не смог вымолвить ни слова – просто оторопело засопел.
Улей был огромен. Свет не мог охватить этот бугристый массив формованного воска целиком. Восковой холм словно бы еще больше выгнул наружу потолок, наплевав на крушащую все и вся мощь воды, – помещение превратилось в величественный купольный собор, едва способный вместить всю плодовитую колонию.
Улей ужасал и восхищал одновременно. Он походил на город. Какие-то его части уже гнили и осыпались, но трудолюбивые рабочие возводили новые шпили и блоки. По всей поверхности кипела работа. Пчелы вымахали до небывалой величины – иные достигали размеров раскормленных подвальных крыс. Насекомые двигались апатично, даже аутистично.
Задержав дыхание, Люк пересекал это ошеломляющее царство с фонариком наперевес. Он не мог получить полного представления о размере пчелиной постройки – потолок был вне поля зрения, а стены оттеснило в стороны и наружу. Привычные пропорции неслыханно исказились.
Взгляд Люка зацепился за странную деталь: ребристую трубку грязно-белого цвета. Она выступала сквозь соты, свисая, как петля палача. Пчелы ползали по трубке взад-вперед, скрепляя стенки улья ихором, брызгавшим из сморщенных сфинктеров на их брюшках.
Люк видел, как по трубке что-то движется. Медленно, как сок по коктейльной соломинке.
Убирайся отсюда, дружище. А то увидишь такое, что тебя доконает.
Он чуть не засмеялся. Слишком поздно для этого. Слишком поздно…
Луч света прошелся по улью; его стенки были сплошь утыканы лабораторной посудой. Люк увидел половину пробирки, стеклянную пипетку, дефлегматор и три белые штуковины, торчавшие из ромбовидных сот, как выносливые почки, растущие из горшка с землей. Пчелы суетились вокруг, ухаживая за каждой почкой, словно преданные садовники…
Штуковины дернулись.
Пчелы взлетели, пожужжали немного огорченно – и снова опустились.
Пальцы. Это пальцы, это ПАЛЬЦЫ, это…
Фонарик остервенело заметался. Свет выхватывал то одну, то другую подробность.
Перед Люком развернулась сцена из ночного кошмара.
Темная буханка, свисающая с улья на полоске жилистого мяса.
Отблеск кости, сияющей бредовым сапфирово-синим цветом.
Розовая бороздчатая сфера, пульсировавшая, когда на нее падал свет.
И много всего другого. Много такого, что было хуже, чем уже увиденное.
«Сынок, ну ты же хотел посмотреть? Ну вот, смотри. Ты доволен? Ты РАД?»
Наконец свет упал на шар, кишащий пчелами. Он выступал из улья на несколько футов выше головы Люка. Сначала Люк понятия не имел, что видит: может быть, дно широкогорлого стакана? Пчелы любовно хлопотали над ним. Возможно, их спугнул выдох; в общем, они почему-то поднялись в воздух, готовясь заняться другими делами.
Давай поцелую.
Непрошеная фразочка всплыла в памяти Люка, пока его глаза упивались бредом органических форм, возведенным здесь в ранг овеществленной декадентской поэзии.
Он вспомнил, что Эбби говорила это Заку всякий раз, когда тот обдирал коленку или ушибал палец. Как будто обычный поцелуй мог исцелить все раны…
Не волнуйся, Элис. Давай поцелую! Один поцелуйчик – и все будет хорошо…
Ее шея выпирала из улья, оплетенная макаронинами засохшего сиропа. Лицо покрыли вертикальные и горизонтальные разрезы, сошедшиеся на носу. Кожа была содрана четырьмя треугольными лоскутами, растянута и закреплена струпьями на выступах сот. Скальп был разрезан посередине и отодран толстыми складками; каждую складку к улью притягивала тонкая металлическая арматура – кажется, раньше это были лабораторные пинцеты доктора Уэстлейка. Оголенная черепная кость отсвечивала тусклым меловым оттенком.
Тело Элис было разорвано на части и развешано по всему улью. Люк понял это, даже не видя всех доказательств. Руки, ноги, вены, сухожилия причудливо вплелись в соты, и все эти неожиданные места стыков обхаживали и обрабатывали усердные рабочие пчелы. И Люк мог только надеяться, что Эл умерла до того, как это с ней сделали.
Конечно же, стоило ему взлелеять эту надежду, как женщина открыла глаза – ужасно белые на контрасте с краснотой освежеванного лица. Она встретилась взглядом с Люком и кое-как улыбнулась перетянутыми губами. Во рту у нее не осталось зубов; улыбка вышла достойной новорожденного.
Видя это, Люк даже не чувствовал страха. Страх отключился внезапно – контур, что отвечал за него, разомкнулся. Люк не ощущал ничего, кроме невыразимого отчаяния. И оно, отчаяние это, было по-своему гораздо хуже страха.
Жужжание становилось все громче, голоднее. Шепотки штурмовали слух Люка. Пчелы ловко огибали его голову, но иногда ненадолго присаживались на уши и волосы. Они ползли по заголенному черепу Эл, скребя усиками по кости. Элис откинула голову назад, раззявив рот, будто в приступе веселья. Лоскуты ее скальпа угрожающе натянулись на металлических распорках.
Люк крепко стиснул в руке скальпель и сделал шаг к Эл. Будто распознав его намерения, пчелы ринулись ему в лицо. Их крылья оставляли тонкие
