и…
И увидел. Ни шока, ни ужаса притом не испытав. Его разум принял этот факт спокойно. В каком-то смысле все сложилось предельно логично.
Веревка, трубка, пуповина – какая-то связующая нить выходила из новой дыры в стене, скрытой до поры генератором. Она была ярко-красной – того же цвета, что и глаза Элис, – и крепилась к культе Клэйтона: толстые мясные шнуры охватывали его предплечье на манер тропических лиан.
Пальцы Люка погрузились в багровую дергающуюся веревку; вошли в нее беспрепятственно, как в теплую грязь. Он взглянул на Клэя, чувствуя, что ужас подкатывает к горлу. Брат смотрел на него с выражением неземной печали – и понимания, хоть и слишком запоздалого.
– Прости, – просто сказал Клэй.
Люк попытался вытащить пальцы, но не смог – они застряли в теплой мясистой западне. Он взглянул на брата, и их взгляды встретились. Люку показалось, что его собственная душа перетекает в Клэйтона, в тело брата, – через глаза, по стволу мозга, в самый эпицентр его мятежного существа. Его разум каким-то образом вошел в разум Клэя; ворота неприступного старого бастиона раскрылись с торжественным скрипом, впуская его. Умы братьев сплелись воедино, и сознанию Люка стало холодно, серо, индифферентно… видимо, именно так оно и было всегда для его брата. Таким он видел мир. Затем Люка потрясло видение обжигающей ясности – обрушившееся на него, как приливная волна, уничтожающая сознание.
Это было их общее воспоминание. Одно на двоих – но теперь Люк воспринимал его с точки зрения брата, не со своей собственной.
Они снова дети. Люку восемь лет – только теперь он не тот, кто есть и кем был, теперь он – Клэйтон, каким-то образом смотрящий через кухонный стол на… ну, на самого себя. Их мать восседает во главе стола. На дворе поздний вечер, сумрак накатывает на окна.
– У меня есть задачка для вас, мои маленькие скауты, – сказала мать лукаво.
Она поставила на стол маленький горшок. Рядом с ним положила ножовку и две кисти.
Люк помнил эту ночь. О да, он хорошо ее помнил.
Клэйтон и Люк надели ботинки и теплые свитера. Было так странно смотреть на мир глазами брата – немного похоже на то, как если бы тебя пристегнули к аттракциону в парке развлечений, над которым у тебя нет никакого контроля.
– Ты уверен, что это такая уж хорошая идея, Клэй? – услышал Люк шепот своего юного «я», когда они остались одни на заднем дворе, вне досягаемости матери. Люк почувствовал, как слова вызревают на языке у Клэйтона, еще до того, как озвучил их:
– Молчи, тупица.
Они прокрались в чужой двор. Ветки яблони мистера Розуэлла перекинулись через забор на их участок; ее твердые, несъедобные плоды постоянно падали на их газон. Мать посоветовала – вернее, приказала – мистеру Розуэллу обрезать ветки или, что еще лучше, срубить эту ужасную штуку. Мистер Розуэлл, отставной почтальон с короткой стрижкой, недавно потерявший жену, послал ее к черту. Они уставились друг на друга через забор; затем мать развернулась, неуклюжая из-за лишнего веса, и заковыляла обратно в дом.
Мальчики опустились на колени у основания дерева. Клэйтон сорвал крышку с горшка – мать купила его в местном хозяйственном магазине в тот же день; на этикетке было нарисовано увядшее деревце, похожее на старуху.
Клэйтон сделал тонкие надрезы на стволе ножовкой. Люк наблюдал, как младший брат бросает обеспокоенные взгляды в сторону крыльца мистера Розуэлла, словно ожидая, что тот высунется из-за сетчатого дверного экрана с ружьем в руках.
Мальчики обмакнули кисти и обмазали дерево той мерзкой отравой, что была внутри горшка. Затем помчались домой, и глаза их сияли от нечестивого восторга.
– Два самых драгоценных парня во всем мире, – сказала мать. Она испекла лимонное безе – любимый пирог Клэя. Запертый в голове брата, Люк чувствовал, как сладкая меренга тает на языке.
Кинопленка памяти резко скакнула с одного кадра на другой. Снова день. Люк взирал на яблоню глазами Клэйтона. Ее листочки увядали. Гравитация обращалась с ней жестоко: наказывала ее, сильно пригибая к земле. Клэйтон поднял одно из упавших яблок и надкусил. Оно было отвратительным – на вкус как старая батарейка. Люк попытался ухватиться за разум брата, ища что-то – возможно, тень жалости к дереву, чья ужасная смерть была, по совести рассуждая, бессмысленна. Он поискал жалость – но не нашел ничего, кроме стылой отдачи, дуновения из внутренностей промышленного рефрижератора.
Воспоминание снова перемоталось, как кинопленка; сцена переменилась. Клэйтон сидел в подвале, в лаборатории. В замке лязгнул ключ. Он повернулся и увидел мать, заполнившую своей тушей дверной проем. На ней был ее халат – потрепанный, с выцветшими полосками, из-за которых ее тело выглядело как цирковой шатер. Она носила его не снимая днем и ночью, и он провонял ее потом, отдающим мертвечиной.
– Уйди. – Голос Клэйтона был неестественно спокойным, но Люк чувствовал сильный жар, кипящий в висках брата. – Я не в настроении. Оставь меня в покое.
Мать улыбнулась с самым диким и хитрым выражением, какое Люк когда-либо за ней замечал. Голову она кокетливо склонила набок. У нее был взгляд хищника, загнавшего добычу в угол. Она повернулась, двигаясь беззаботно, и заперла дверь. Затем развязала пояс на халате, все еще стоя к нему спиной. Переступая с ноги на ногу так, чтобы бедра чуть покачивались, она всячески пыталась изобразить из себя этакую порномодель. Раньше у нее, может, и имелась какая-то сноровка – в те времена, когда она клеилась к мальчикам с ранчо «Второй шанс», – но теперь это смотрелось непристойно совершенно в другом смысле.
Она спустила халат с одного плеча и повернулась к Клэю, хлопая глазами – плохонько играя в наивность; уж какой-какой, а наивной Бетани Ронникс никогда не была; ее взгляд как был жестким и змеиным, так таким и остался.
Ее тело, обрамленное распахнутым халатом, было непристойно огромно и бугрилось толстыми складками вплоть до тенистой дельты между ног. От нее исходил запах – не обычная вонь, присущая телу, лишенному солнечного света и свежего воздуха; телу, что только и делает, что сидит на продавленном диване и хлебает кашу ложкой. Этот запах вовсе не походил на вонь, исходящую от немытого тела или заплесневелой душевой занавески, о нет: это был сырой, удушающе гормональный запах. Вонь возбуждения.
– Подойди сюда, мальчик, – тихо сказала она. – Подойди к своей мамочке.
Люк почувствовал, как что-то вытекает из головы Клэйтона – нервное, дробное плап-плап-плап, заставившее его думать о жарящихся в масле тараканах. Этот ментальный треск эхом
