собой потекли по щекам.
Во вторую очередь он воспринял восхитительное мягкое тепло.
На секунду Люк представил, что он на пляже. Пятки зарыты в песок, солнце палит над головой. Чайки галдят, выписывая пируэты в небе. Вид с открытки. Эбби и Зак тоже где-то неподалеку. Плещутся в прибое, ныряют за морскими звездами. Он найдет их, заключит в объятия и никогда не отпустит.
– Как дела, док? Готов свалить с этой консервы?
Интерьер «Челленджера» постепенно возвращался в фокус. Куртка Люка висела, как и полагалось ей, на спинке кресла. Он снял ее, когда во время спуска стало слишком душно. На сиденье лежала этикетка от протеинового батончика, собранная от скуки в аккуратный квадратик.
Взгляд Люка пополз вверх. Замешательство росло, распирало грудь.
– Эй, док! Боже, да что там с тобой?
Он проигнорировал этот оклик – на такую дурную уловку он не попадется. Глаза скользили по приборным панелям, блестящим перекидным тумблерам, кнопкам и датчикам, накрытым специальными защитными кожухами. Они были подписаны при помощи черных переводных буковок. «Невероятный винтаж, – пришла в голову глупая мысль. – Даже в моем детстве эти переводилки нигде уже не применялись».
– Док?
Элис Сайкс смотрела на него сверху вниз, из кабины «Челленджера», и казалась немного обеспокоенной.
Целая. Невредимая. Осторожно улыбающаяся, живая Элис Сайкс.
Люк протянул к ней дрожащую руку – и замер. Частично из-за озадаченного взгляда на ее лице, но в основном из-за страха, что…
«Ты не тот, кто ты есть», – твердил доктор Той.
– Что случилось, док? Выглядишь так, будто привидение увидел.
Шестеренки в голове бешено вращались, тая в клубах дыма. Ее рука легла ему на плечо. Люк вздрогнул от прикосновения.
– Док? Ради всего святого. Что такое?
– Ты… это точно ты? – спросил Люк. Элис отшатнулась от хриплого звука его голоса… или от безумия, пляшущего в его глазах?
– А кем же еще я могу быть?
Она ли это? Или ему это снится? Приснился ли ему этот ужасный улей в лаборатории Уэстлейка, где тело Элис было развешано по частям, как омерзительная экспозиция в музее? Может, все это время она была здесь – ждала, пока «Челленджер» зарядится?
– Тебе нельзя входить на станцию, – сказал он и сглотнул. – Там… там смерть.
Элис кивнула. Ее подбородок коснулся груди, и это выглядело немного странно, будто она была лишь марионеткой в руках неуклюжего кукловода. Хотя, может, она всегда так кивала, а он даже не замечал?
– Будь спок, док. Мы уходим отсюда. Над нами чистое море. Мы выскочим, как пробка. Через несколько часов – свежий воздух. Просто посиди спокойно, ладно?
Люк кивнул, по-щенячьи желая угодить ей. Он будет сидеть покорно, как баран перед забоем, и тихо, как церковная мышка. И все будет круто, круче некуда, в полном ажуре, как говорил Зак, и Люк даже не допытался тогда, где он подцепил эту архаичную фразочку («Да вот услышал где-то, а разве неприлично так говорить, пап?»). Люк сделает все, что захочет Элис, если она…
– Хм, – произнесла она в явном замешательстве.
– Что такое?
Она щелкнула переключателем.
Корпус «Челленджера» содрогнулся. Свет сперва погас, потом загорелся снова.
Элис взглянула на него. Она выглядела иначе.
Ее темные волосы перемежались разлохмаченными, секущимися седыми прядями. Женщина улыбнулась – и Люк шарахнулся в сторону: ее зубы стали гнилыми и желтыми, как кукуруза.
– Ты чего-о-о? – спросила она странно певучим голосом. – Разве не видишь? Со мной все в порядке. Чувствую себя прекрасно, как вишня в вине…
Она начала насвистывать знакомую мелодию.
Ведь папенька скоро подарит овечку…
Люку вдруг стало необычайно легко. Напряжение испарилось, тревога исчезла, будто он достиг состояния полной нирваны. И это было прекрасно. Именно это ему и требовалось.
– Ты мертва, Эл, – сказал он. Его голос звучал безжизненно, как гудок в трубке. – Тебя нет, Эл, и мне… мне так жаль. Я хочу… ужасно хочу, чтобы ты была здесь. Но тебя нет. Все это просто еще одна игра.
– Игра, игра, игра. – Голос Эл тоже изменился. Стал выше, писклявее. Как у ребенка.
Что-то врезалось в «Челленджер», мотнув Люка в кресле. Завыла тревога; включилось аварийное освещение, заливая кабину кроваво-красным светом.
– О, дорогуша, – сказал этот детский голос, – игра только начинается.
Люк посмотрел вверх, не в силах сдержаться. Глаза Эл таяли. Они жидко плескались в ее глазницах, а она смотрела на него, улыбаясь во всю желтозубую пасть. Алый глазной бульон, повинуясь силе тяжести, излился наружу, пятная ей щеки, густым дождем барабаня по палубе «Челленджера».
– У Неболицых, папа, игры самые веселые, – сказала она, идеально подражая голосу Захарии. – Как попробуешь, так остановиться не можешь.
«Челленджер» снова закачался, металл завизжал. «Прошу тебя, заклинаю именем Бога – просто уже тресни, скорлупа тупая», – подумал Люк. Кто-то заколотил о створки шлюза – твердые, отрывистые кулачные (вероятнее всего) удары сыпались на них. Эл смеялась надтреснутым нечеловеческим смехом и мотала головой, разбрызгивая во все стороны свои раскисшие глаза.
Электричество выгорело. «Челленджер» утонул в темноте.
И чей-то одышливый, похабный голос зашептал прямо у уха Люка:
– Я так счастлив, папочка. Ты все-таки пришел домой.
Часть VI. Неболицые
1
Свет. Где-то над ним.
Прекрасный золотистый свет.
Люк потянулся к нему из-под воды. Свет шел от солнца, сиял на поверхности океана плитой мягкого золота.
Люк оттолкнулся ногами, устремившись к нему. Он плыл, преисполненный решимости и сил. На воде покоился темный квадрат – плавучий док. За край дока свисала веревка – не просто веревка, а самый настоящий просмоленный морской канат, облепленный водорослями. Его конец терялся в глубинной темноте под ногами.
Взгляд Люка исследовал эту темноту долгое мгновение. Там, внизу, что-то металось и буйствовало в нескольких дюймах от той границы, где свет тускнел.
Он отвел взгляд. Посмотрел вверх.
Две фигуры выступили на краю темного квадрата. По очертаниям их плеч и рук Люк догадался, что это Эбби и Захария. Сын окунул руку в воду; с кончиков пальцев сорвались и унеслись прочь пузырьки воздуха.
Он устремился к ним всем телом. Легкие горели, но это хорошо, это было даже необходимо. Нужно страдать, чтобы вернуться к тем, кого любишь. Страдание – это забота. Эмоция, превосходящая по силе радость, облегчение и надежду разом, зрела у него в душе; это был как бы сплав этих трех компонентов. Их предельная, усиленная концентрация.
Люк стрелой взмыл вверх. Он был в нескольких мгновениях – в одном ударе сердца – от того, чтобы вырваться на поверхность.
Их лица. Он снова мог вспомнить их лица. Скоро он прикоснется к ним, обнимет обоих –
