и никогда не оставит их, ни на мгновение. Ни ради чего и ни ради кого.
Его рука рванулась вверх, пальцы жадно вытянулись к поверхности…
2
…и Люк проснулся во мраке. На борту «Челленджера».
С именем сына на устах.
Сколько времени прошло? Ответ на вопрос его, в общем-то, не заботил. Что-то у него в голове сломалось. Разум больше не мог оценить масштаб собственного падения.
Люк засмеялся холодным, пустым смехом. Эхо, похожее на стон, унеслось прочь. Он сидел в тишине. Один.
– Папочка… Папочка…
Люк пошевелился. Выпрямился.
– Папочка, где ты?
Голос доносился снаружи «Челленджера». Из «Триеста».
– Мне страшно, пап…
Люк потянулся к этому голосу. Его сын был на станции. Заку холодно и страшно. Ему нужен отец.
Люк подполз к краю иллюминатора. Холод пробрал его до костей.
– Пап, прошу…
Он пошел на этот зов. Пошел, не раздумывая особо.
Складской тоннель заливал неземной свет. Генератор все еще частично заслонял дыру, поглотившую Клэйтона, но теперь ее поверхность казалась спокойной.
– Папа!
Люк побежал. Он выскочил из-за угла и увидел Зака – в его любимой пижаме с узором из пожарных и полицейских машин.
– Зак!
Сын развернулся и убежал. Ледяная игла пронзила грудь Люка. Неужели Зак боится его? Ради бога, уж он-то точно не монстр! Он отчаянно пытался защитить сына от монстров. Хотел быть хорошим отцом. Человеком-Щитом. Это все, чего он когда-либо хотел.
Он последовал за Заком в главную лабораторию. «Триест» теперь выглядел иначе. Стены потускнели и будто бы заржавели. Толстый слой незнамо откуда налетевшей пыли укрыл все вокруг.
Но рядом с его ногой кто-то пошевелился. Люк опустил взгляд – ого! Пчелка плелась за ним. Его сердце забилось быстрее, когда он увидел ее… а потом Люк присмотрелся внимательнее.
– Я думал, ты умерла, девочка, – произнес он.
Глаза Пчелки казались двумя кусками полуночи, вправленными в глазницы. Ее щеки обвисли, а шерсть побелела, как старая кукурузная шелуха. Она растянула пасть в типичной собачьей ухмылке. Вяло провисшие десны сверкнули ватной бескровной белизной. Зубы собаки сгнили до основания.
Не, босс. Я не умерла. Хотела бы я иногда, но что я могу поделать?
Люк грустно улыбнулся.
– Ты выглядишь… выглядишь очень старой, девочка.
Пчелка хрипло выдохнула. Звук был болезненным, ее внутренности дребезжали.
Ну, время здесь течет по-другому, босс. Иногда мне кажется, что я прожила тысячу жизней… это забавно. Боль постоянна. Иногда ее так много, что я не могу ее вынести. Я кусаю себя, грызу собственные лапы и хвост, но никак не могу умереть. Как я уже сказала, забавно. Но причинять боль – значит любить, верно?
– Еще как, – дружелюбно откликнулся Люк. – Примерно так оно и есть.
Он наклонился, чтобы погладить ее. Пчелка тяпнула его. Боли это не причинило – она же была беззубой. Но он чувствовал, что собака хотела причинить ему страдания, причем очень серьезные. Увы, он ничем не мог помочь ей в этом.
Люк осторожно вытянул руку из ее слюнявого рта.
– Прости, – сказал он. – Я не думаю, что здесь, на «Триесте», меня еще способно что-то ранить.
Она снова хрипло выдохнула: нельзя винить собаку за попытку, док.
Люк достиг пролаза. Пчелка не последовала за ним. Он видел Зака на другой стороне. Руки сына торчали из рукавов пижамы, будто выдернутые в результате некой суровой пытки: кости сломаны, кожа растянута до состояния бурдюка.
Пальцы Зака неимоверно удлинились – подергивающиеся щупальца, тонкие на вид, но наверняка невероятно цепкие и сильные.
Лицо сына расплылось в улыбке. Не особенно приятной, стоило признать. Захария поднял руку и согнул монструозный указательный палец в многослойную гармошку.
Сынок, почему у тебя такие длинные пальцы?
Чтобы красноречивее подзывать тебя, отец.
Люк последовал за Заком, но уже не так охотно. Потолок опустился. Ему пришлось пригнуться. Он неглубоко вдохнул, втягивая в легкие странный запах станции, и перешагнул через что-то похожее на человеческую грудную клетку. Потолок резко взмыл ввысь – и затерялся там, более не видимый. Люк повернул за угол. Сын ждал не далее чем в полутора метрах от него.
Люк инстинктивно отступил на шаг.
Пижама Зака, разорванная и истлевшая, казалась снятой с эксгумированного тела. Все волосы выпали; скальп, голый и сморщенный, напоминал увядшее яблоко.
Но его пальцы… до чего же они огромные! Четыре мертвые змеи, прикрепленные к ладоням, подметали кончиками пол. И лицо тоже вытянулось, стало лисьим и странным. Кожа вокруг глаз обвисла; теперь они напоминали глаза больного бигля, роговица которого пожелтела от патины прожитых лет.
Рот Зака был полон зубов. Они торчали наружу, разрезая губы, раздвигая их.
Сынок, почему у тебя такие большие зубы?
Чтобы больнее кусать тебя, отец.
Захария выпятил подбородок и надул щеки, сдерживая смех. Его глаза разъехались в разные стороны, слюна брызнула из щелей меж зубов, оставляя маленькие капельки на комбинезоне Люка.
Люк примирительно вытянул руки.
– Зак, пожалуйста…
Сын застенчиво отвернулся. Его лицо теряло форму, расползалось в стороны, как змеи из потревоженного гнезда.
Переход погрузился в темноту. Когда свет снова включился, Зака не было.
3
Люк продолжал бродить по станции, не зная, куда податься.
Иногда он смеялся. Иногда плакал. Он больше не делал сознательного различия между этими проявлениями эмоций.
Переходы разветвлялись и изгибались. Его шаги эхом отдавались в тишине. Морские массы давили на него. Мокрые детишки больше не бегали по потолку. Может, им надоело. А может, их всех распугали.
В переходе открылась ниша. Стены вдавились внутрь, создав «карман» идеальной тьмы, и Люк, прищурившись, разглядел, что спрятано в этом закутке. Стылая паническая волна захлестнула его до самого паха. Люк согнулся от внезапного острого желания помочиться.
В нише стоял Сундук Смеха. Клоуны на его крышке – Пит-Пат, Флопси и остальные – ухмылялись и дразнились, их языки скользили по зубам цвета старой кости.
О, здорово, Люк-Мореход! Рады тебя видеть, дружище!
Защелка открылась. Люк отступил на шаг, но стены сжали его со всех сторон. Бежать было некуда. Крышка скрипнула, открываясь. Воздух наполнился дребезжащим перезвоном – играла мелодия из старой музыкальной шкатулки… ну, или из динамиков на крыше фургона неприметного провинциального мороженщика.
Шар для боулинга телесного цвета покоился в сундуке. Нет, не шар. Это была голова Хьюго Тоя, оторванная и помятая. Она неловко завалилась набок. Липкие нити кровеносных сосудов и нервных окончаний тянулись от неровно отрубленной шеи. С лица содрали кожу, отчего глаза казались очень большими и круглыми. Голова вращалась по медленному кругу, как балерина, кружащаяся под стеклянным колпаком.
– Я с-с-слышу му-музыку в
