– Не мы, а ты, – поправляет он. – Я почетный ветеран так называемых тестов Блесседа, основанных на шкале деменции Блесседа, выдуманной каким-то чуваком по фамилии Блессед[530]. Если Дева Мария имеет к этому какое-то отношение и лучше врачей на свете уже не сыскать, то нашим мозгам крышка.
С каждой милей, с каждой минутой Карл становится все меньше похож на того безгласного идиота, который жил у миссис Ти, носил галстук с Гринчем и не проявлял ни малейшего интереса к стихотворению Уолта Уитмена «Песня большой дороги» в моем исполнении. Он без конца острит, умничает, сыпет многоуровневыми метафорами и аллюзиями.
При этом минувшей ночью Карл снял со стен номера все зеркала и красные маки, аккуратно положил их на пол или отвернул к стене, точно непослушных детей. От блеска и величия гостиничного люкса не осталось и следа. Комната сразу стала маленькой, безликой и плоской, как коричневый задник зеркал. Свой поступок Карл объяснить не смог.
– Врач, которую мы ждем, все про тебя знает, – говорю я.
– Не понял. А про тебя она что-нибудь знает? Потому что ты вообще не моя дочь.
У меня в груди вспыхивает крошечный огонек паники – Карл так и задумал, конечно.
– Про это лучше не упоминать. Вообще ничего не говори обо мне при людях. А то быстренько вернешься к миссис Ти.
Карл только усмехается.
Надеюсь, светило медицины Люси Блюмштайн оправдает наши ожидания. Я долго отваживалась на визит в клинику, и для меня это большой риск (впрочем, только один из многих). Вы сами не знаете, чего добиваетесь. Это гадание на кофейной гуще, сказала она мне по телефону. Поскольку случай нестандартный, я найду для вас время, но точной и мгновенной оценки не обещаю. Я не смогу с уверенностью сказать, убийца он или нет. Однако, судя по голосу и тону, доктор Блюмштайн явно была заинтригована.
Мы с Карлом одновременно поворачиваем головы на стук. Входит крошечная и совсем неулыбчивая женщина. Мне удалось разнюхать, что сорок шесть лет назад ее взяла из корейского приюта состоятельная американская семья. Впоследствии Люси получила два высших образования – в Принстоне и Университете Джонса Хопкинса.
Теперь у нее под глазами залегли огромные темные мешки. Мятая медицинская форма висит как на вешалке, намекая на постоянные сверхурочные и ежедневную диету из пресных батончиков мюсли. Никакой косметики и украшений, никаких планшетов, блокнотов, телефонов. Доктор Люси Блюмштайн взяла на консультацию только свои мозги.
– Здравствуйте, мистер Фельдман. А вы, должно быть, дочь?
Киваю.
– Я доктор Блюмштайн. Можете называть меня Люси. – К моему великому облегчению, она ничего не говорит о нашем телефонном разговоре, хотя тогда, по телефону, она без всяких церемоний заявила, что не держит секретов от пациентов, если они не утратили способности к мышлению. – Мистер Фельдман, сядьте на этот стул, пожалуйста.
Настроение у Карла изменилось. Я вижу это по его деревянным движениям, по тому, как он сбрасывает ноги с кушетки и ударяет каблуками по полу.
Впрочем, распоряжение врача он выполняет.
Та подкатывает свой стул и садится напротив.
– Мистер Фельдман, упритесь руками мне в руки, пожалуйста, и как можно сильнее толкните.
Карл медленно поднимает ладони. Я смотрю вниз, на их ноги: одни в сапогах из змеиной кожи, другие в резиновых сабо «Биркеншток». Исход этой дуэли известен мне заранее: сейчас доктор Блюмштайн пронесется на своем офисном стуле по комнате и влетит прямо в красочную пластиковую модель мозга, которую Карл с порога окрестил «Картофельной головой».
– Может, лучше не надо?.. – вмешиваюсь я. – Он…
…Уже толкает. Узел на бицепсе заметно напрягся.
Я недооценила докторшу: ее кресло сдвигается всего на несколько дюймов. Вскоре она опускает руки.
– Неплохо.
Лицо у Карла горит, но не от физической нагрузки – от гнева.
– Пусть моя дочь выйдет из кабинета!..
Люси кивает мне на дверь.
Я начинаю соображать, что Карл мог прихватить с собой из номера. Вспоминаю вещи, которые так и не нашла – ножик, красный эспандер. Сегодня утром он не позволил себя обыскать.
Оставлять его наедине с кем-либо не входило в мои планы. Мало ли, что сболтнет…
– Конечно, – говорю я и закрываю за собой дверь.
34
Вот уже сорок пять минут я сижу в вестибюле, пока Люси и Карл общаются. Сорок шесть. Сорок семь.
Доктор Люси Блюмштайн почти все свое время проводит в компании убийц. Напрасно я решила, что она не справится с Карлом и что ее блестящий пластиковый мозг до сих пор никто не скидывал со стола. Большую часть жизни Люси проводит не в этой клинике, на двери которой рядом с именами других партнеров выгравировано ее имя, а в федеральной тюрьме.
Она согласилась оторваться от работы только потому, что я соврала и представилась дочерью предполагаемого серийного убийцы Карла Льюиса Фельдмана. Для верности я даже кинула ей на электронную почту наше совместное селфи на рассыпающихся ступеньках дома миссис Ти. Я знала, что перед такой историей устоять невозможно: знаменитый на весь мир фотограф-убийца, юная ранимая девушка, известный врач с мрачным прошлым и тяжелым детством. Кроме того, я знала, что она будет вынуждена хранить врачебную тайну.
Тот же самый приемный отец, который всем сердцем полюбил двухлетнюю Люси и перевез девочку через океан, одним прекрасным утром выстрелил из пистолета в свою спящую жену. Люси к тому времени уже не было дома: она только-только поступила в Принстон. У отца был Альцгеймер, и стрелял он не очень метко. Приемная мать Люси выжила, однако после долгой реабилитации наотрез отказалась видеть мужа.
Поисковик даркнета на запрос «невролог убийцы деменция» выдал массу статей о талантливой Люси Блюмштайн, которая по выходным приезжала в дешевый мотель и готовилась там к вступительным экзаменам в медицинский. Мотель располагался в пяти милях от техасской тюрьмы, где отбывал срок ее отец – в жестоких условиях, способных взорвать мозг больного Альцгеймером человека.
Окончив университет, Люси уговорила богатого техасского консерватора проспонсировать программу, которая позволила содержать преступников с деменцией отдельно от настоящих убийц, чтобы они грызли свои холодные тосты сколько душе будет угодно и просыпались спокойно, а не под окрики незнакомых вооруженных людей в форме.
Люси Блюмштайн добилась введения новой, ничуть не накладной и, как оказалось, весьма гуманной практики: о преступниках с деменцией заботились сокамерники. Они меняли им подгузники, кормили их, заманивали в душ. Убийцы ухаживали за убийцами.
И хотя по телефону Люси была со мной не очень-то добра, я знаю, что в глубине души она добрая. Я тоже еще добрая, но уже давным-давно не застенчивая младшая сестренка той дикарки с соседней улицы.
Прошло пятьдесят две минуты.
Стеклянная дверь отъезжает в сторону, и в проеме возникает кучерявая голова секретарши.
– Мисс Фельдман?
До меня не сразу доходит, что это я.
– Да-да!
– Люси хочет поговорить с вами в кабинете. Я пропущу. По коридору налево, предпоследняя дверь справа, сразу после уборной. Вашему отцу пока делают обследование мозга. Не волнуйтесь, это быстро.
Быстро. Очень хорошо. Лучше не придумаешь.
Люси уже переоделась в узкие джинсы и синюю футболку, на которой написано: «Девочки не продаются». Вместо больничных сабо на ней белые кеды, на запястье – электронные часы «Эппл».
Кабинет у нее душный, темный, без окон. На стенах – только пара царапин. Она явно не проводит здесь много времени.
По сути, это кладовка, где хранятся одинокий письменный стол, папки с бумагами, толстые медицинские журналы, награды и грамоты, которые наверняка ничего для нее не значат. Думаю, этот кабинет даже больше похож для Люси на тюремную камеру, чем те, что она посещает ежедневно.
