что ты, — сказал я. — Ну не умница я, ну и что? Мне ребята помогут, Нина твоя любимая из нашего дома, Ванечка Пирожков.
— Да и я ему помогу, — сказал папаня. — Ну, по музыкальной части.
— Па, да я справлюсь, — сказал я. — Тем более это диско.
— Да уж, курам на смех, — сказал Шарик.
— Диско — полезная вещь, — сказала мама Рита, — я слышала.
— Конечно, — сказала Алла Георгиевна. — Очень даже полезная. Сто двадцать тактов в минуту и столько же ударов сердца.
Митяй возился с пирожным, по-моему легко считая кривую геометрической прогрессии, с которой оно не то чтобы может исчезнуть у него во рту, но и исчезает, тает («Как сон, как утренний туман» — вдруг вспомнил я. Надо же), а папаня сказал:
— Да, конечно, удары сердца и ударные акценты в музыке связаны.
— Да какие разговоры, — сказал Шарик папане. — Ты говоришь о сложных соотношениях, об известной аритмии, а в этом сопливом диско… Просто смешно, разве я не прав? — сунулся он к Аллушке, явно хорохорясь, но за столом все-таки царила мама Рита, сегодня это как-то кожей чувствовали все. Она вроде бы спокойно сидела за столом, вдруг вскакивала, бежала заваривать чай, я тоже вскакивал, бежал ей помогать, мне уже хотелось начать хозяйство в доме, ну, чего ей дергаться, она снова летела к столу, все же как ни крути, гости, тут же забывала об этом, делала бутерброды, ни с кем не разговаривая, а потом вдруг снова начинала говорить, не замечая иногда, что кого-то перебивает, и говоря только о своем, то есть, прежде всего, обо мне, ведь это я средне учился, я должен был учиться блестяще, ну, минимум, очень хорошо, это я оставался за хозяина в доме, чтобы создавать идеальные условия для папани (он работает) и любимого Митяя (этот-то просто гений и если и сварит яйца, то неизвестно какое именно: всмятку, в мешочек или вкрутую; в последнем случае, кстати, не ясно было, насколько оно будет крутое, может быть, сверхкрутое: уже без воды, раскаленный докрасна ковшик на газе или, напротив, слишком много воды в ковшике, кипение, залитый газ…). Не думая так буквально в тот момент, я ее прекрасно понимал.
— Я понимаю, — сказала она Алле Георгиевне. — Человек не может быть без общественной работы, не должен, это я про вечер, который поручили Егору, но… я боюсь за его успеваемость…
— Да не бойся ты, — сказал я. — Я же сказал, мне Нинуля и Ванечка Пирожок помогут…
— А, Алла Георгиевна? Я боюсь, — сказала ей мама.
Бедная наша воспитательница в очередной раз растерялась.
— Егор, а? Может, правда все переиначить? Господи, надо было кому-нибудь из отличников поручить, что же это я, а?
— Да ну, что вы, ерунда какая, — сказал я. — Да справлюсь я, да и ребятки помогут, не в классе, так мои. Справлюсь. Чего уж там отличников трогать. Здесь логика простая: если вдруг будет у меня лишняя тройка — не беда (ну как это я ляпнул?!), а у отличника появится четверка — вот он уже и не отличник, Алла Георгиевна.
— Как это — лишняя тройка? — сказала мама Рита (Шарик улыбался, поглощая бутерброды, а папаня, я случайно заметил, просто улыбался, грустно глядя на маму Риту). — То есть как это, Егор, мой обожаемый, — лишняя тройка?! О тройках речь вообще не должна идти…
— Ну, мам, — сказал я. — Ну шутка такая, импровизация…
Шарик засмеялся.
— Погодите, Шарик, — сказала мама Рита. И мне: — Это что же, мне, по-твоему, в важную командировку не ездить? Чтоб хотя бы домашнюю нагрузку с тебя снять. Ты можешь, конечно, получать текущие, я настаиваю — текущие тройки…
— Я и говорил о текущих, — вяло вякнул я.
— Но никак не в четверти. Я не хочу сказать, что ты должен учиться, как Митяй (я услышал, он вздохнул), это невозможно, но чтобы кончить десятилетку и стать, скажем, толковым инженером, надо все же… как-то… ну, ты понимаешь… Что же, отдавать тебя в ПТУ?
«А я и сам не против, — хотел сказать я. — Я-то пожалуйста. Будет у меня в руках специальность и все, и отлично, и замечательно, и…» Но я ничего не сказал: она была такая взволнованная — вдруг, гораздо больше, чем секунду назад.
…Когда-то я смотрел по телеку жутко смешной номер с клоунами-акробатами. Большая толпа этих клоунов изо всех сил, прыгая, падая, вскакивая, брякаясь, старалась поймать жутко ловкую старуху, но она была ловчее всех, ну просто потрясающая была старуха, все прямо со смеху помирали, так ловко она ото всех ускользала… нет, нет, это не передать обычными словами. И вот когда номер кончился и акробаты начали раскланиваться, старуха эта сняла (не помню даже, кажется, шляпку), сняла парик и все увидели, что это очень даже симпатичный молодой человек, с красивыми вьющимися волосами, под тем, первым париком. Все бешено аплодировали — номер был великолепный. И вот когда все насмеялись, аплодисменты окончились (или еще звучали, не помню), эта старуха, точнее, этот чудесный молодой человек с красивыми длинными волосами… вдруг их… снял, снял еще парик — представляете? — и оказался абсолютно лысым дядькой, вовсе не молодым…
И вот… вдруг… нет, нет, он действительно гений, мой брат Митяй, не клоун, конечно, ничего общего, да и вообще здесь нет никакой параллели.
— Я заканчиваю скоро восьмой и иду в ПТУ, — просто сказал он, даже не громко, не тихо и не громко, а абсолютно точно в какую-то маленькую паузочку, когда мама Рита смотрела на меня, именно на меня, а на кого ей, собственно, было, смотреть, не на него же, он будет, когда она уедет, мною накормлен и напоен, потому что его главное дело — закончить десятилетку, затем университет, лаборатория и, может быть, может быть, страшно мечтать, но, может, чуть ли не докторская диссертация в первый же год работы, а то еще, если уж мечтать, еще и в университете. Не думаю, что именно по таким мамы Ритиным мечтам нанес удар Митяй, но ее растерянное лицо было очень… очень… нет, не знаю, не знаю, может быть, оно было таким потому, что через пару часов она уже и надолго уезжала и, как ни крути, здесь были посторонние люди, наша милейшая Алла Георгиевна и обожаемый Шарик.
— Почему, Митенька? — спросила Алла Георгиевна.
А мама Рита просто смотрела на него.
Шарик хохотнул, а папаня, улыбаясь, смотрел то на одного, то на другого из нас, ясное дело, чаще всего на Митяя и на маму Риту. У него было такое растерянное при этом
