раз «подкинула» пугалку.
— Там, — говорит, — в этом пустом доме, может оказаться так жутко, та-ак жутко, Гек, что ты можешь не ходить, тебя каждый поймет, и никто не осудит.
Гек только плечами повел; он еще, видно, не терял надежды произвести на Нинулю впечатление посильнее, чем Вовочка Овсяник и Жан Кузнецов, посильнее, чем Егор Галкин (то есть я), наверное, не зная, что я вовсе не влюблен в нашу Нинулю, что обо мне разговор в этом плане особый.
Часов в восемь с небольшим вечера мы двинули в этот Юсупов всей конторой, но, правда, без Раймондочки: у нее, бедняжки, судя по ее телефонным звонкам, разыгралась головная боль, настоящая мигрень. Конечно, никто ее не тюкал, что она трусит. По общей договоренности мы захватили фонарики, по крайней мере, у меня фонарик был. Все мы, само собой, брели по улицам в резиновых сапогах навстречу бурным потокам от тающего снега. Мы весело переговаривались, но, я думаю, в каждого уже заползал холодок неизвестности, в меня, по крайней мере, да.
В сад мы вошли уже молчаливые, притихшие. И всюду тоже было тихо и пусто, — никого. Светила почти полная луна, но как-то нерегулярно, прячась часто за тучи, и от этого, особенно при луне, было мрачновато: когда луна пряталась, дом выглядел длинной темной массой, а вот когда вылезала — черные, пустые, без стекол окна производили жутковатое впечатление. Окна первого этажа нам пока были не видны, мы шли вдоль высокого каменного забора, который отделял от нас дом, нижнюю его часть, но впереди этот забор, как сказала шепотом Нинуля, кончался, и мы могли выйти прямо к дому, к подворотне, через которую зигзагами путь вел на Мойку. Я успел еще, помню, подумать, почему Нинуля говорит шепотом: этого требовала обстановка, или, может быть, с другой стороны, она хотела нас припугнуть, или сама уже начала нервничать?
Наконец забор кончился, мы повернули направо — перед нами был этот дом, длинная, темнеющая арка, а правее нее — уже совсем темный (как раз зашла луна) проем парадной со снятой или сорванной дверью.
Расстояние между этим домом и каменным забором было небольшое, и Нинуля шепотом велела нам потом пройти немного вдоль забора, прижаться к нему и посмотреть, горит ли где-нибудь в окнах блуждающий свет. Мы так и сделали, прижались к каменной стене, но света нигде не было. И стояла тишина. Странно, почему через сад, пока мы шли, не шел никто? В том, другом Юсуповом, где пруд, всегда гуляет народ, даже поздно вечером, а здесь все как вымерло.
— Пошли теперь наверх, — сказала Нинуля, — свет дважды горел на втором этаже, левее этой парадной.
Мы осторожно, гуськом направились к парадной, и я еще, помню, подумал, чего же мы больше хотим, обнаружить там что-то или ничего не обнаружить? И что лучше (это когда мы шли к саду) — чтобы горел там, в доме, блуждающий свет или не горел?
Мы зашли в парадную («Светите фонариками в пол, чтобы нас с улицы не было видно», — шепнула Нинуля) и, засветив фонари, стали медленно подниматься по раскуроченной лестнице вверх. Почему-то я шел первым. Все же вопреки Нинулиному приказу я светил фонарем не в пол, а несколько впереди себя; луч фонаря выхватывал из темноты обшарпанные стены — серые куски штукатурки, деревянные перекрещивающиеся планочки, старые синие и зеленые неправильные многоугольники покраски. На площадке второго этажа мы остановились. Справа была заколоченная досками крест-накрест дверь, слева — проем без дверей. От квартиры или даже квартир не осталось ничего — просто огромная комната, как зал, все перегородки были разрушены, остались только основные стены с пустыми окнами слева и справа от нас, впереди, вдалеке, был тоже пустой, без двери, вроде нашего, проем. Пол и потолок над нами были разобраны, остались только огромные, довольно широкие продольные и поперечные балки; мелькая фонариками, мы молча и очень осторожно прошли по длиннющей балке в дальнюю часть зала, там на небольшом участке пол все же остался; в углу стояли три деревянных ящика, валялась пустая бутылка, какая-то консервная банка, игральная карта (туз пик) и все.
Не сговариваясь, мы опустились на ящики, и Нинуля велела нам выключить фонари. Мы сидели в полной почти темноте, разве что слабым светом выделялись справа от нас пустые большие окна, а окон слева вовсе не было видно, они выходили в длинный и очень узкий колодец прямо против глухой стены.
— Не скажешь, что уютно, — шепнул Жан Кузнецов.
— Должна извиниться, — это был нежный голосок Нинули, — ничего особенного.
— Значит, — подытожил я, — если бы мы пришли сюда и горел бы свет, то ничего, кроме этой бутылки, мы бы и не увидели.
— Конечно, — сказала Нинуля. — А что бы ты хотел? Сцену убийства, да?
Почему-то после этих слов мы целую минуту сидели молча. После Нинуля зажгла свой фонарь, подошла к ближнему от нас проему в следующее помещение и, заглянув туда с фонарем, после паузы, доложила:
— Та же картина. Пусто. Ящики. Ничего больше.
И снова мы, не сговариваясь, поднялись все вместе, чтобы уйти.
Так же тихо и осторожно мы прошли по длинной балке над чернеющим под нами первым этажом на площадку. Может быть, мои ребятки и Нинуля чувствовали то же, что и я, — как постепенно проходит напряжение. Хотя, отчего оно, собственно, было, отчего?
И вдруг, внизу уже, на улице, вернее, не на самой улице, но уже не в доме, в саду, я почувствовал совершенно необъяснимое, но очень определенное… нечто: я должен немедленно, тут же вернуться назад, наверх, в дом. Чего-то не хватало, что-то такое я не сделал, но что — я не знал. Какой-то бешеный, явный очень настойчивый, хотя и не сильный магнит тянул меня обратно, иначе и не скажешь.
Кажется, Нинуля тихо крикнула мне: «Егор, куда?» — и вроде бы я на бегу ответил: «Я сейчас, мигом…» Точно не помню. Вроде бы я еще добавил, мол, подождите минуточку, меня уже несло наверх.
Не понимая еще, в чем дело, я шел тем не менее твердо и уверенно, как собака по следу: площадка второго этажа, наш зал, балка, теперь по ней, вот наши ящики, проем в следующий зал, поворот направо, ящики в углу, другие, те, которые видела Нинуля, — я шел к ним.
Я стал шарить фонариком по стенкам угла и наконец увидел: то ли фломастером, то ли еще чем, не очень четко, но определенно были написаны на стене,
