на уровне головы, если сесть на ящик, четыре буквы: С. Т. И. В. — СТИВ. Я говорю четыре буквы потому, что после каждой почему-то стояла точка, но все равно получалось — СТИВ. И снова, по причине мне неизвестной, я стал шарить фонариком в углу — по стенам, по полу, по ящикам. На одном из ящиков больше процарапано, чем вырезано, было РЕГИША. Мне стало как-то спокойно и одновременно плохо на душе, тяжко. Спокойно, видно, только оттого, что дело, из-за которого я птицей влетел сюда (и о котором не имел понятия), — это дело было сделано. Но отчего мне стало так тяжко, даже паршиво?
Я вернулся в сад, мои стояли, ожидая меня, маленькой черной стайкой на сером мокром снегу.
— Обалдел, что ли? — сказал кто-то, кажется, Гек.
— Забыл кое-что, — вроде бы ответил я. — Жвачку забыл на ящике.
— Вещь безусловно ценная, — сыронизировал Пирожок.
Никому — ни ребятам, ни Нинуле, ни тогда, ни после — я не сказал ни слова о том, что было наверху. Не сказал я также и о том, о чем поначалу не хотел сообщать никому, ни в устной, ни в письменной форме, о магнитофонной кассете, которую я обнаружил за ящиком, уже прочтя слово РЕГИША и торопясь уйти.
У меня было ощущение, что я обязательно побываю в этом холодном пустом доме еще раз. Но об этом я тоже никому не сказал ни слова.
С этого дня, кажется, я несколько помрачнел.
7
Дальше… дальше мне не так-то просто объяснить, как, почему и куда именно меня поволокло. Есть такое неумное выражение — «не в ту степь», но оно здесь не годится напрочь, потому что, может, поволокло меня именно что «в ту степь».
Позже, когда мы все шестеро расстались после похода в тот пустой дом, мне и в голову не пришло сразу же прослушать эту найденную кассету: я был какой-то разбитый. Но и потом целых три дня подряд я не мог запихнуть ее в кассетник и узнать, что же на ней такое записано, если вообще хоть что-нибудь записано. Не знаю, как объяснить это свое странное поведение, но проще и вернее всего было бы сказать, что я боялся, трусил. Чего именно? Это уже другой вопрос, но и на него я не знал ответа.
В конце концов, конечно, я прослушал эту кассету, но она настолько вывернула меня наизнанку, настолько, как говорят взрослые, поразила или потрясла, что я и сейчас пока не смогу какое-то время рассказать, что же было на этой кассете, и толком объяснить, почему и как именно она на меня подействовала.
В эти дни на меня наиболее положительно влиял Пирожок, только он.
Вообще, конечно, Пирожок был феномен, это точно. Однажды его родители поехали в гости к друзьям вместе с самим Ванечкой. И вот в этих гостях они прослушали несколько пластинок «Битлов». Родители Ванечки думали (а точнее, были уверены), что ему, Пирожку, на музыку было плевать, потому что он носился как угорелый, мешая даже им слушать, а иногда играл с паровозиком. Но дома они вдруг были потрясены: Пирожок вдруг снял со стены папину чешскую гитару (подарок сослуживцев, хотя папа-то сам в музыке ни бельмеса не смыслил и потому, само собой, на гитаре играть не умел)… в общем, Ванечка снял со стены гитару и с ходу сыграл несколько тем «Битлз», и не на одной струне мелодию, а уже в гармоническом облике, аккордами, и даже подпевал очень похоже на Пола Маккартни, хотя и без английских слов, как бы вокализ, так ведь вроде это называется. А теперь следует сказать, что Пирожку было тогда всего восемь лет и гитару в руки он отродясь не брал. Особенно его родители были почему-то потрясены тем, что когда звучали «Битлы», Пирожок носился как угорелый или играл с паровозиком, стало быть, ничего не слышал. Кое-как им удалось вытянуть из Ванечки признание, что и носился он, и играл с этим дурацким паровозиком именно что под музыку, оттого что был поражен и потрясен игрой классных музыкантов. Таков вот был наш Ванечка Пирожок.
В эти дни мы с ним сгоняли в дальний от нас магазин «Юный техник», чтобы посмотреть кой-какие детали в радиоотделе: Ванечку посетила блестящая идея создания мощного усилителя для электрогитары. В последнюю поездку я присмотрел для себя в магазине и купил замечательную вещь: двухметровую трубу из каленого дюраля, диаметром пятьдесят миллиметров и толщиной стенки всего один миллиметр. Она была легкой как пушинка и очень красиво звенела, если ее, на секунду отпуская от нее руку, тюкать об пол. Я не знал, для чего именно она может мне пригодиться, но это, в сущности, не имело большого значения, и я ее с ходу купил, а Пирожок вполне одобрил: хорошие вещи не валяются. На обратном пути, когда я остался один, без Ванечки, я нашел на проезжей части пару отличных гаек, а в другом месте — болтик, который, правда, не подходил ни к одной из этих гаек, но был очень хорош сам по себе.
Ванечку я по дороге домой «потерял», он поехал к друзьям родителей что-то им такое передать. В итоге я остался в трамвае один со своей трубой, но все равно вскоре заскучал и слез с трамвая задолго до моей остановки, чтобы пройтись пешочком по каналу Грибоедова.
И вот я иду один. На душе мутно. Тяжко. Этот дом. Стив. Региша. Особенно Региша. Что в этой кассете, что именно? Смотрю на воду канала. Вечереет. Лед сошел, только серые куски его медленно плывут. Пока не совсем стемнело, смотрю в свою длинную трубу на воду.
Вдруг вздрагиваю. Чуть ли не роняю в воду свою милую трубу. Рука на плече. Чужая. Надо же придумать такое?! Нервы! Есть же нервы у людей! Надо бы все-таки поаккуратнее. Но лицо довольно симпатичное. Лет этак тридцать пять, усы, густые, лучики у глаз, морщинки. Нос маненечко картофелинкой, но пристойный. Голос хороший.
— Нельзя ли поглядеть трубу? — говорит. — Ее саму, а не в нее. — И так, и так можно, — говорю я и отдаю ему трубу. — Напугали, чуть не выронил в воду.
— Да. Верно. Сплоховал я. Извиняюсь.
Вел он себя с трубой моей похоже на меня: погладил ее, поподбрасывал, прищелкивая языком, потюкал о гранитные плиты тротуара набережной. «Мечта, — говорит. — Мечта. Где брал?» Я
