— ах, ах, какая досада! — не очень, а гораздо меньше. Ничего подобного. Нинуля была нормальным человеком и почти не задавала обычных девчоночьих вопросов.
Я долго думал, мысли мои быстро задвигались, зашевелились, переплетаясь, и наконец сказал:
— Не знаю, нет, честно, я не знаю, как я к ней отношусь. Она необыкновенная, это факт, это я вижу, но именно что вижу, а волновать это меня почти не волнует. Поняла? Здорово я завернул, возвышенно, да?
— Ага, — сказала Нинуля. — Очень витиевато, но, по-моему, правильно. Если я верно тебя поняла. У меня к ней такое же отношение. Она точно необыкновенная.
Мое отношение к Регише было еще сложнее, чем я объяснил Нине, но уж всю правду втолковывать Нинуле было бы сложно и долго — она не знала ситуации, а главное еще и того, что мое, это более сложное отношение к Регише, было связано с фактом, за который Региша никак не отвечала и который к ее характеру на самом деле не имел никакого отношения, а имел отношение именно что к моему характеру: Региша была младшей сестрой Стива, этого пятнадцатилетнего оболтуса на длинных тощих ногах, главного человека в нашем дворе, вокруг которого вилась целая стайка девчонок и ребят постарше.
Региша и Стив! Это было нелепое сочетание. В нем я разобраться не мог. Причем Регишу я считал необыкновенной, несмотря на то, что за всю свою жизнь я говорил с ней всего-то раза два или три, не больше, произнеся слов этак по пять за каждый раз.
Региша никогда, ни с кем, ни о чем не разговаривала.
6
Веселые летели денечки. Учился я как всегда достаточно средне. Маме Рите это резко не нравилось, папаня был грустен, но, само собой, такой тоски у него, какая была в связи с той парой по истории, снова не возникало. Не такой уж я, конечно, талант в науках, но, пожалуй, все были правы: успеваемость моя зависела от (люблю это нежное, уютное словечко) прилежания, которым я не обладал, да и не стремился обладать: меня тянуло во двор, в город, на простор. Опять наступило на пару дней теплое дождливое лето среди неубедительной зимы: полноводные ручейки, реки и речки мчались по мостовым и тротуарам, хотя за городом лежал снежок.
Я записался в одном соседнем ДК в секцию изящного рисунка, так что, сообщая маме Рите и папане эти новости, я вовсе не врал, но ходить в этот рисунок я не собирался: все было совершено для более легкого ухода из дома и, если вдуматься, то для душевного блага моих стариков, дескать, не очень-то я и дитя двора, а, скорее, — человек искусства.
Такой умный ход на благо родителям изобрела Нинуля (хотя сама она училась легко и с блеском), и ход этот принял на вооружение не только я, но и Гек, и Жан, и Вовик Овсяник; Раймондочке же и Пирожку это было безразлично, они, счастливчики, учились неплохо.
Словом, «дорогие папы и мамы, мы мчимся изо всех сил рисовать кирамические черепки и розы», ну, а сами — куда глаза глядят, ясно, что в этом случае не во двор.
Как раз в те два как бы летних денечка Нинуля показала и даже доказала, какой она бедовый человек. Ее тянуло на риск — вот что я хочу этим сказать. После школы мы как всегда встретились на пару минуток в нашем дворе, чтобы покалякать и решить, чем мы займемся попозже.
Она сказала нам:
— Вы, конечно, знаете Юсупов сад?
Это, как видите, был вопрос с утверждением; если бы она у нас, у старожилов этого района, который был не так уж далеко от Юсупова, просто спросила, мы бы заржали, хотя, пожалуй, я думаю, и не обязательно: что-то поменьше после появления Нинули мы стали ржать и вообще вести себя по-залихватски или уж, по крайней мере, выражали это по-другому, в иной манере.
— Что там самого примечательного, в Юсуповом? — спросила она. Начинало походить на экзамен.
— Пруд, — сказал Вова Овсяник. — Что же еще?
— Нет, — сказала Нинуля. — Не пруд, а горка среди деревьев и самое главное — длинный дом, который, я думаю, уже лет сто как на ремонте. А пруда там вовсе нет.
— Что-о-о? — сказал Гек. — Ну ты даешь!
— Помягче, — сказал я ему. — Повежливей, понял? — А Нинуле добавил: — В Юсуповом есть пруд. Вполне заметный.
— Я имею в виду другой Юсупов, — чуточку надменно, но не обидно для нас уточнила наша голубоглазенькая. — Стыдно, если вы не знаете этого сада вообще и его названия в частности.
— Кажется, я догадываюсь, о чем речь, — сказал Пирожок, и Раймондочка охотно закивала.
— Вход с Декабристов, — сказала Нинуля. — Зигзагами можно пройти на Мойку. На Мойку же выходит дворец Юсупова, отсюда и название. Читать почаще очень даже полезно.
Мы были несколько пристыжены и прежде всего потому, что вообще не знали этот сад, все, кроме Пирожка.
— Там неплохо, — сказал он. — Мы с дедом щипали там шампиньоны. Много.
— Ну и что там особенного? — надменно спросил у Нинули Гек.
— Да вообще-то ничего, — сказала она. — Длинный дом явно давно ремонтируется, черные окна без стекол.
— И все?! — не унимался Гек.
— Я там дважды проходила вечером, — сказала Нинуля.
— Одна? — спросил я, а она кивнула.
— Там, на втором этаже, в дальней от входа в сад части дома горел свет. Блуждающий. Надо бы посмотреть что там.
— Ерунда собачья, — сказал Гек.
— Возможно. Ты можешь не ходить. — Потом: — Этот блуждающий свет с ремонтом не связан. Ночью там никто не работает, подъемных кранов нет.
— Там жутковато, да? — честно спросила Раймондочка, выражая то, что почувствовал, я думаю, каждый из нас и уж во всяком случае — Гек: так нервно он захихикал, когда она задала свой вопрос.
— Там может быть все, — твердо сказала Нинуля. — Все. От собачьей ерунды, как заметил наш бесстрашный Гек, до… до… Гадайте сами.
— Во всяком случае… там в любом случае, вечером или ночью жутковато, — сказал Пирожок. И эта была святая правда, и поскольку Ванечку никто не мог заподозрить в трусости, стало ясно, что отклонить Нинулино предложение не решится никто, — это и было бы проявлением самой настоящей трусости. И Гек, понимая, что отказываться уже нельзя, именно поэтому «игранул» в последний раз, заявив, что там, в этом пустом доме, ноль интереса, пусто, просто пусто.
— Ну и грязь, конечно, — добавил Гек.
А Ниночка с серьезным видом и тоже в последний
