Но кого – или что – нужно увидеть пиратам, чтобы до такой степени перепугаться?! Они же не боятся ни Бога, ни чёрта… А главное, что до такой степени напугало пленников в трюме? Мне никогда не забыть смертельного ужаса, застывшего на их лицах. Что они услышали – или увидели? Отчего умерли? Самым пугающим и непостижимым во всём этом было то, что команда исчезла без следа, а пинас остался цел и невредим…
Я вспомнил историю про Джованни-скитальца, которую рассказывал Роберто Марино, пока мы сидели в шлюпке. Море хранит много тайн, и узнать их может только тот, кто понимает, о чём говорят волны; но самой главной тайны моря не дано знать никому, хотя именно она и влечёт моряков, заставляет их расставаться с надёжной землёй и доверять свою жизнь волнам и ветру…
Вот такой оказалась наша последняя встреча с пинасом «Святой Христофор», на котором мы с Франческо приняли морское крещение. Я собственными глазами видел, как «Святой Христофор» пошёл ко дну, но – уж не знаю, странно это или нет, – в моём сердце, в моей памяти он по-прежнему цел, как в тот день, когда я впервые ступил на его палубу. Иногда мне снится, что я снова плыву на нём и слышу его скрип, ощущаю босыми ногами палубные доски и привычное покачивание, а над головой вижу знакомые очертания парусов – и невольно подбираюсь внутри, готовясь бежать и выполнять команды, когда вспоминаю звук боцманской дудки… Эту память мне хранить до конца своих дней, как до конца своих дней носить на спине длинные рубцы и шрамы – напоминание о девятихвостой кошке в руке нашего боцмана. Подлость и адская боль, бессонные ночи и беспросветные дни, страх и отчаяние – всего этого я тоже не забыл. Когда тебе больно, когда тебя мучает неизвестность или поджидает опасность, ты молишь всех святых, чтобы это поскорей закончилось. Но воспоминания о трудных временах ярче отпечатываются в памяти, чем о мирных и благополучных, ими почему-то больше дорожишь. Странно – невзгоды тех дней сегодня согревают душу.
Моряк всегда тоскует по своему первому кораблю, и я тоскую по «Святому Христофору». Когда я вспоминаю ребят, с которыми жил тогда бок о бок, мне кажется, будто я снова оказался там, рядом с ними, и волны снова плещут за кормой где-то в необъятной Атлантике. Словно и не было долгих лет, минувших с тех пор, не было горестей, которые принесло с собой время… Корабли уходят на дно, умирают моряки – но в памяти они продолжают жить, и от этого щемит сердце.
VII. Дым над волнами
Если вы думаете, что на галеоне «Валенсия» мы добрались до Голландии без приключений, у вас добрая душа. Но я должен вас разочаровать. Во-первых, приключений в этом плавании нам досталось ещё столько, что можно было открывать торговлю излишками, а во-вторых, до Голландии мы не добрались. Но обо всём по порядку.
В портовых тавернах мне не раз приходилось наблюдать, как старые моряки рассказывали о своих странствиях, а в ответ слышали от местных бахвалов: «Ну и что?» Что, мол, особенного – подумаешь, буря. Никто же не утонул. Те, кто болтает такое, видели бурю только на рисунках, которые продаются в лавках портовых городов. А что такое настоящая буря, им невдомёк. Они не проживали её минута за минутой, день за днём, понимая, что ни спрятаться, ни уйти… Узнать вкус моря – это не просто на него посмотреть. Для этого надо пожить на корабле, испытать всё самому, прочувствовать каждое мгновение морской жизни на собственной шкуре.
Вскоре после неожиданной встречи и прощания со «Святым Христофором» мы угодили в адский шторм. Такой, что, думали, не выкарабкаемся. Небо налилось свинцом, а когда засвистел ветер, моё сердце привычно сжалось от напряжения, в котором было поровну страха и восторга. Кто видел, как оживает и начинает бушевать зелёная морская бездна, кому доводилось схватиться с ней не на жизнь, а на смерть и выжить, тот меня поймёт.
Шторм продолжался восемь дней. Вот вспомните получше, что вы делали последнюю неделю, и вместо этого вообразите, что всё это время находились на корабле, который непрерывно качало так, что трудно удержаться на ногах. Представьте, что уже целую неделю и во сне, и наяву вы слышите только вой ветра, свист в снастях, рёв волн и надрывный скрип корабля. Вам до тошноты надоело одичавшее море, вас давно мутит оттого, что всё вокруг пляшет и крутится, – но морю нет никакого дела до ваших ощущений, желаний и страхов… «Валенсия» металась и вставала на дыбы, как лошадь, которая задумала сбросить седока. Горизонт почти не был виден, потому что море вздыбилось и вскипело. Наш корабль каким-то чудом держался на его поверхности – крохотная щепка на огромных волнах… Кромешные ночи и дни сумасшедшей качки, непрерывная работа, запредельная усталость – и времени, чтобы отдохнуть, нет, бурю ведь не попросишь ненадолго успокоиться, чтобы ты мог пообедать и вздремнуть. Мы, матросы со «Святого Христофора», во время этого шторма работали вместе с испанцами и точно так же выбивались из сил. Оглушительный ветер хлестал нас водяной пылью и струями дождя, а мокрые, жёсткие снасти сдирали с ладоней кожу.
На четвёртый день шторма на галеоне лопнули ванты[30] и сломалась фор-стеньга[31]. Она стала падать и застряла на полдороге, зацепившись за марсель[32], – к тому же уцелевшие тросы ещё держали её, фор-брам-стеньгу[33] и верхние реи… «Валенсия» начала крениться, всё сильнее и сильнее – а высокие волны шли одна за другой! Мы кинулись рубить снасти. Слава Пречистой Деве, что корабль не перевернулся… Воду из трюма откачивали не переставая, работали все помпы, но она всё равно прибывала. Мы, сменяя друг друга, качали до ломоты в руках, а плотник с помощником тем временем латали щели обшивки. Целую неделю мы не видели горячей пищи, обходились сухарями и ромом.
Через несколько дней непрерывной болтанки многие матросы заболели. Укачало даже тех, кто давно привык к качке. Хотелось бы похвастаться, что мне всё было нипочём, но врать не стану – день на пятый и меня замутило. Франческо тоже осунулся и позеленел, но работал как заведённый, ворча себе под нос:
– Che stupido! Ничего лучше не придумал, чем пойти в море! Вот работёнка! Нет уж, с меня хватит! Basta! Если я живым доберусь до берега, брошу к чертям эту службу! Che vitaccia![34]
Бросить
