эту службу к чертям – может, и хорошая идея, только приходит она всегда не вовремя. Обычно в сотнях миль от берега во время шторма…
Штормило уже шесть дней. Наступила очередная ночь. Бедная «Валенсия» всё громче скрипела, стонала и вскрикивала почти человеческим голосом при каждом усилии. За рваными облаками иногда показывалась луна, и её отражение тускло блестело на склонах огромных волн сквозь завесу водяной пыли. Мы были насквозь мокрые, руки леденели от воды и ветра. Впрочем, так меньше болели ободранные ладони… Когда луна скрывалась, вода казалась непроницаемо чёрной, особенно вблизи. Меня мотало, глаза сами закрывались, сон смешивался с явью под пронзительный вой ветра и рёв океана. Океан притягивал к себе, он словно ожил; казалось, если посмотришь на него подольше, то встретишь ответный гневный взгляд. Не думаю, что кто-нибудь выдержал бы этот взгляд… Наконец мои силы иссякли. Едва оказавшись в кубрике, я упал и отрубился, но и сквозь сон слышал «Dios Santo!»[35] и «Vamos, muchachos!»…[36] Очнулся часа через три, когда всех вызвали наверх.
Весь следующий день опять было мрачно из-за быстрых, низких, тёмных облаков. Все выбились из сил, даже Роберто. Меня взяла злость. Как же надоело постоянно доходить до предела, как надоело заглядывать в глаза гибели, напрягать волю, чтобы сохранить присутствие духа, когда в глазах темнеет и ноги подгибаются… Я смотрел на море, которое ни на мгновение не прекращало свой дьявольский танец, и думал, что оно неизмеримо сильнее нас. Если нам суждено пережить этот шторм, к его концу мы станем похожи на собственные тени, и сколько ещё дней будем приходить в себя и чинить корабль – а море останется таким же. Наступит ясный день, и оно станет нежиться под солнцем как ни в чём не бывало. Я вот так не умею, я подолгу не могу забыть о том, что было трудно пережить… И какая нелёгкая понесла нас состязаться с морем? Даже если мы выплывем, выживем, всё равно оно уже победило нас…
Я посмотрел на Роберто. Он вытер лицо, наклонился ко мне и сказал, перекрикивая ветер:
– Чёрт знает что такое!
– О чём ты? – прокричал я в ответ.
– Надо спешить! Плохо, что шторм затянулся! Хотя, может, ещё успеем…
Я не стал спрашивать, куда и зачем. Всё равно, что там ещё будет – и от того, что есть, тошно. Как переживала наша соседка, тётушка София, когда узнала, что мы с Франческо собираемся стать матросами. Уговаривала мою мать не отпускать меня, со слезами упрашивала нас не ходить в море… А мать почти не пыталась меня удержать. Да, чем больше я мыкаюсь по свету, тем яснее понимаю, что домой, в Виареджо, мне возврата нет. Если я вернусь, то братья, сёстры и соседи будут рады, а вот мать, боюсь, не слишком обрадуется. Я чувствую это даже сейчас. Когда вспоминаю дом, мне всё чаще кажется, что мать на меня в обиде из-за того, что я уже столько времени в море, а денег домой ещё ни разу не прислал. И дело тут даже не в деньгах, а в том, что я совсем не похож на моего погибшего брата Фабиано. Фабиано был из тех, в кого влюблялись почти все девушки. Весёлый, ладный, всеобщий любимец. Казалось, всё давалось ему играючи. И танцевал он лучше всех, и песни пел так, что заслушаешься… А я совсем другой, красивые слова говорить не мастер… Я отчётливо помню день, когда Фабиано погиб. У меня ещё накануне было нехорошо на душе, и я просил Фабиано быть поосторожнее, но он не послушал – он вообще не воспринимал меня всерьёз. Взъерошил мне волосы и рассмеялся… О его гибели матери сообщил я. Так уж получилось. Теперь вот думаю, лучше бы это сделал кто-то другой. Она словно обиделась на меня за это. Пусть так, тут уже ничего не поделаешь… Только, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что меня уносит в море всё дальше и дальше от родного берега. Кто знает, куда занесёт в конце концов… Таким, как я, обычно не везёт. Мне всегда давалась легко и радостно любая работа, а вот сама жизнь – не очень-то легко. Давно ли я подался в матросы, – а уже успел наскрести на свою голову неприятностей, одна история с Луиджи чего стоит. Хотя, с другой стороны, мне грех жаловаться: я жив…
Мы штормовали ещё сутки. Только к концу восьмого дня ветер наконец поутих и волны стали меньше. Кок сразу принялся варить горячую еду. Работы теперь было невпроворот – «Валенсию» за эти восемь дней здорово потрепало.
Что мне нравится в испанцах – они не ноют. На всём протяжении непогоды никто не охал и не жаловался, хотя некоторые под конец валялись без чувств. Как только волнение ослабело, все встали на благодарственный молебен.
После шторма море успокаивается – и корабль тоже. Корабль – он ведь живой, все моряки это знают. Но после того шторма я не почувствовал спокойствия, обычно исходящего от корабля. «Валенсия» словно ждала чего-то. Я поглядывал на Роберто – он тоже это ощущал, но ничего не говорил, а я не спрашивал – что толку болтать попусту? Чему быть, того не миновать.
Мы убедились в этом погожим осенним утром. До Плимута, по расчётам шкипера, оставалось меньше недели, если погода не испортится. Как я уже рассказывал, «Валенсия» была испанским капером. Если пираты грабят всех подряд, то каперы имеют официальную бумагу, каперское свидетельство, которое разрешает им захватывать суда противника, а также суда союзников противника, если те, к примеру, везут контрабандный груз. Это по правилам. А на деле, сами понимаете, всё выглядит далеко не так гладко. Войны между европейскими державами не прекращаются, и мало кто способен толково объяснить, чем захват чужого судна в целях военной необходимости отличается от обычного грабежа.
Так вот, в то погожее осеннее утро мы уже предвкушали скорую встречу с берегом, когда увидели, что нас нагоняют два английских корабля. Я удивился: Англия в то время не воевала с Испанией, и «Валенсия» не делала ровным счётом ничего плохого. А вот испанцы совсем не удивились. Они узнали один из кораблей, он назывался «Royal glory», «Королевская слава». Я давно не видел на нашей палубе такого оживления. На «Валенсии» немедленно прибавили парусов, и мы помчались вперёд, рискуя, что не выдержат стеньги, – ветер был свежий. Фор-стеньгу, сломанную штормом, мы заблаговременно заменили, но всё равно «Валенсии» требовался хороший ремонт.
