останется!
– Ой ли? Не слишком ли ты самонадеянна, моя дорогая? Мне показалось, он не в шутку увлекся этой московской девочкой.
– Пфф! И придет же в голову! Просто она наиболее яркий из окружающих его сейчас теплокровных объектов. Милый, давай спать. Завтра вставать рано…
– Да, собственно, уже можно сказать сегодня.
Голоса стихли. Аня лежала, застыв в неудобной позе, едва дыша и боясь повернуться. Ведь если ей так хорошо слышно их, то и им, без сомнения, будет прекрасно слышно ее.
* * *
Утро встретило Аню бесхитростной песенкой щегла. Клетка висела в соседней, распахнутой настежь, пустой и аккуратно убранной спальне. Часы на стене показывали полдевятого.
Вчера Аня все-таки уснула, скорчившись и изогнувшись под немыслимым каким-то углом. К утру у нее все тело одеревенело, руки и ноги кололо точно иголками. Зато мерзкий осадок от нечаянно подслушанного разговора слегка поулегся. Не то чтоб она услышала что-нибудь для себя неожиданное. Но неприятно, что Володю так откровенно используют. Вообще, неприятно, когда кого-то используют. Хоть и на благо всего человечества.
Позевывая и разминая на ходу затекшие конечности, Аня спустилась в кухню. Усталая и невыспавшаяся Бетка кормила детей молоком с корнфлексом.
– Кофе? – предложила она.
– Спасибо, я сама как-нибудь. Скажи только, где чего. У тебя, как я погляжу, и так дел по горло.
– Да уж! Одно слово – не ходите, девки, замуж, замужем невесело. Вон Малгося – умница какая! – разогнала женихов и теперь на стажировке в Англии прохлаждается.
– И вовсе не обязательно! – возразила Аня. – Вон ваша мама – и в науке преуспела, и детей пятеро, и сама молодая и красивая!
– Наша мама особый случай! – сказала незаметно подошедшая Лёка. – Не всем такая удача выпадает.
– Это все папаня расстарался, – проворчала Эльжбета. – Экий молодец! Это ж надо – из сотен яблок выбрать одно! Все равно что в лотерею миллион выиграть! Все думаю – неужто ему и вправду так свезло? Может, все-таки подсказал кто-нибудь? Ты как думаешь, малая? Может, способ какой есть?
– Ой, Бетка, отстань! Не можешь успокоиться, что твой Игорь после всех ночных мытарств принес тебе обычный белый налив? Ну и не шла бы за него, раз он такой лох!
– Умная какая! Что ж мне, по-твоему, в старых девах куковать, что ли? Чего дожидаться? За тридцать лет никто еще папенькиного подвига не повторил! Вот я и думаю – чего-то не так в их лав стори, чего-то они темнят-скрывают!
– Доброе утро! Да наши родители вечно темнят! Словечка в простоте не скажут. Профессиональная деформация.
– Факт! Ни за что б не хотела сделаться как мама!
– Да тебе и не светит. Вон на ляжках-то какой целлюлит.
Бетка вспыхнула и поплотнее запахнула халат.
– Слышь, малая, ты что-то язык распустила! Смотри лучше учись хорошенько.
– А то что?
– А то, что как обломится с операцией, тебя и две вечных молодости не спасут! Два века горб, что ли, таскать станешь? А так хоть умная будешь. Целлюлит, кстати, чтоб ты знала, на раз смывается мертвой водой. А вот…
– Извините, где у вас сахар? – громко перебила Аня. Они так орали, что ей сделалось страшно. Казалось, две любящие сестрички вот-вот вцепятся друг другу в волосы.
– В зеленой банке! – хором ответили сестры, одновременно поворачиваясь к Ане. И, словно только сейчас вспомнили о ее присутствии, начали наперебой предлагать ей хлеб, масло, сыр, колбасу, йогурт…
* * *
Бумсу Журавлики нравились. Он в них чувствовал себя как рыба в воде. Бумс ведь был городской собакой. Все эти леса, поля и реки его немного нервировали.
Ане в Журавликах было странно. Они казались ей чересчур прекрасными. Как мираж или декорация. Будто зайдешь за соседний дом, а там – обрыв, облом, лес и деревня без электричества.
Но Журавлики оказались довольно обширными. Они вышли с Лёкой с утра «на полчасика прошвырнуться» и даже за полтора часа еще не осмотрели всех здешних красот. Правда, двигались они неспешно, Лёкиными темпами.
– А это наш Дом культуры. Красивый, да?
– Да, просто как дворец из сказки! Купол, башенки… Сейчас так уже не строят. Давно он у вас стоит?
– С после войны. Немцы пленные строили. Цвет только меняют все время. Сейчас он, видишь, розовый. А раньше, в моем детстве, салатовый был. По-моему, салатовый красивее. А в том крыле кружки разные – хореография, театральный, художественный. Я сюда на музыку ходила.
– Фортепьяно?
– Оно. И хор по субботам. У тебя тоже?
– А то! Но я ходила в обычную московскую музыкалку. Первый этаж большого жилого дома, и никаких тебе башенок. Под куполом этим наверняка акустика обалденная!
– Да, там у нас большой зал. Концерты разные, спектакли. То к нам кто-нибудь приезжает, то свои – барды всякие, театр народный. Мама моя тоже в молодости в театре играла.
– А сейчас почему не играет? У нее ж вроде как вечная молодость?
– Не знаю даже. Это до меня еще было. Говорит, она все это уже переросла и теперь ей не интересно.
– Лёка, но это правда? Ну, что твой папа принес ей молодильное яблоко, она его съела и не стареет? А где он его взял? В какой-нибудь лаборатории здешней вывели?
– Нет. В здешних лабораториях до такого пока не дошли. Хотя им, конечно, очень хотелось бы. А то яблоко папа для мамы своровал. В саду директора нашего колледжа. Прям вот как был, в костюмчике и при галстуке, через забор полез и сорвал. Невзирая на злых собак и колючую проволоку. Чем до сих пор ужасно гордится.
– А мама что?
– Ничего. Съела яблоко и даже косточек не оставила. Чего ей папа, кстати, простить до сих пор не может. Дескать, если б хоть одна-единственная косточка от того яблока сохранилась…
– Действительно! Что ж она так неосмотрительно?
– Так ведь она же не знала! Ну, что это то самое яблоко! Это только потом, лет через пятнадцать, окончательно ясно стало. Мама, впрочем, говорит, что уже через неделю все поняла. Ну, типа волосы выпадать перестали, кожа разгладилась, следы от угрей исчезли.
– Но… зачем он туда вообще полез?
Аня представила солидного Анджея Гжегожевича, с лысиной, в пиджаке, лезущим зачем-то в чужой сад за яблоками… Впрочем, тогда ведь он был моложе.
– Влюбленный, похоже, был на всю голову. Самой трудно себе представить. Чтобы мой папаня – и вдруг! Хотя это, можно сказать, здешняя традиция. Как осень, все вокруг с ума сходят. Пока сбор яблок не кончится, каждую ночь едут и едут придурки со всех сторон в Учгородок. На машинах, на мотоциклах, на тракторах. Лезут на забор, ломают ветки, рвут яблоки. Директор выбегает, ругается, солью в них палит. Собаки
