лазарет, доктор даст тебе работу, – посоветовал я Адаму, и он убежал.
Я и правда слышал про такую примету, это ещё Филиппо на «Святом Христофоре» рассказывал. Здесь многие в неё верили. Ребята стали искать в команде самого большого грешника, судили да рядили до самого заката, кто больше всех нагрешил, – чуть не подрались.
Всю ночь наши паруса провисели на реях, как старые тряпки. Над морем взошла полная луна, и в гладкой воде блестело её отражение, такое же огромное, как она сама. Я сменился с вахты, на которой было нечего делать, и лёг на палубе рядом с Франческо, но от жары не спалось. Я начал понемногу дремать, когда услышал тихие шаги. Открыл глаза и заметил Руджеро, который с загадочным видом подошёл к фальшборту. Он нёс в руках что-то белое. Мы с Франческо поспешили к нему, сгорая от любопытства.
– Тсс. – Он махнул на нас рукой. – Обождите пока в сторонке.
Он держал в руках белый платок, на каждом уголке которого было завязано по узлу. Руджеро некоторое время крутил головой, вглядывался в горизонт, потом посмотрел на наши паруса, сказал что-то странное так тихо, что мы почти не разобрали, и развязал на платке один узелок.
Наконец он кончил колдовать, осторожно свернул и убрал платок и подозвал нас.
– Что это ты делал? – удивился Франческо.
– Вызывал ветер. Завтра утром должен задуть. Только вы молчите об этом, а то его спугнёте!
Вот хотите – верьте, хотите – нет, а на рассвете в самом деле задул попутный ветер, и мы пошли в ту сторону, где в последний раз видели «Победитель».
Мы обнаружили его, когда он выходил из укромной зелёной бухты, и завязали бой, который продолжался почти три часа. Когда всё кончилось, огромное солнце уже тускнело и наливалось розовым над самым горизонтом. Лес на берегу потемнел, белая полоска прибрежного песка вдали потускнела. Французы сдались, их корабль стал нашим. В их трюмах оказалось несколько сундуков с золотом. Капитан Рейнольдс ликовал.
В судовых журналах о таких вещах пишут спокойно: название корабля, время и место, потери свои и противника. Я тоже, пожалуй, не стану рассказывать вам в красках про этот бой. Спросите почему? Да потому что не гожусь я для таких рассказов. Пускай о военных подвигах англичан красивыми словами говорят вербовщики, которые зазывают новичков в английский флот. А у меня для этого красивых слов не найдётся. Морские бои только на картинках выглядят красиво, а на деле – там страх, неразбериха, дым, кровь, разломанный рангоут да порванные ядрами паруса. В ушах – крики, выстрелы, брань и звон оружия, перед глазами – мешанина из тел, сабель и пистолетов, раскроенные головы, дыры от пуль, длинные сабельные раны, перекошенные лица… Мутит от запаха крови, пота и порохового дыма… Мы с Франческо честно сражались, хотя и без особой надежды. Были уверены, что нас убьют, – но опять выжили. Когда мы пошли на абордаж и оказались на палубе «Победителя», я выстрелил из пистолета и попал одному французу в бедро. Кровь хлынула из раны, заливая его одежду и палубные доски, он упал и корчился от боли, всё старался встать. Потом его кто-то пнул, он закашлялся и всё время зажимал свою рану руками. Наконец упал и захрипел, но всё-таки из последних сил пытался отползти в сторону. Я тем временем успел оглушить ещё одного француза и увернуться от другого. Увидел, что этот раненый мучается, хотел его добить, но не смог – рука не поднялась. Только в память врезалось его белое от боли лицо, оскаленные зубы и то, как он силился отползти куда-нибудь, зажимая свою рану, которую не смог бы вылечить даже самый лучший хирург… Нашему юнге – не Адаму, а Юджину, ему было тринадцать, – седой французский офицер с пышными усами проткнул саблей горло. Бедный парень захрипел, хотел вытащить саблю, но так и умер с куском железа в шее. Этого француза тут же убили наши солдаты. А маленький Адам держался молодцом и остался жив…
Нет уж, друзья мои. Кто знает, как выглядит палуба после боя, кто слышал, как стонут и хрипят безнадёжные раненые, кто чувствовал запах крови и видел глаза умирающих за миг до того, как их взял Бог, не сможет рассказывать об этом красивыми словами. А кто сам убивал – тем более… В бою я получил несколько глубоких царапин и вечером сам перевязывал их чистыми кусками старой рубахи – наш врач такими пустяками не занимался, ему надо было делать уйму сложных операций, доставать пули, зашивать раны. Франческо сидел рядом, хмурый, серо-зелёного цвета, и прикладывал к голове тряпицу, смоченную водой, а время от времени с трудом вставал и перевешивался через фальшборт – в бою его ударили по голове так, что он потерял сознание, и теперь его мутило. После боя мы кое-как отмыли с себя грязь и пот, но всё равно у нас было такое чувство, будто нас сегодня схватили за шиворот и с головой окунули в чужую кровь.
Вечер был душный, только ночью стало немного прохладнее. Крупные звёзды усыпали всё небо, они горели не только высоко, над мачтами, но и совсем низко, над серебристым океанским горизонтом и над лесом на берегу. Их отражения блестели в волнах, пока не взошла луна. Вода вокруг бортов немного светилась – в тёплых краях всегда так светится. Недавно мне снился дом, а теперь казалось, что дом невыносимо далеко, и нам уже никогда в жизни туда не вернуться.
XII. Ночная встреча
Суринам открыли испанцы, но быстро убрались отсюда – не понравился им здешний климат. И верно, хорошего тут мало: адское пекло, болотистые непроходимые леса, крокодилы да лихорадка. Потом этой землёй долго владели англичане, а потом отдали её голландцам в обмен на Новый Амстердам. А голландцы – люди практичные, они развели в Суринаме плантации сахарного тростника, навезли туда негров-рабов и стали делать деньги.
Мы заглянули в бухту, откуда выходил «Победитель», когда мы его встретили. Там стоял небольшой старый форт, когда-то построенный англичанами. За ним зеленел густой лес, а слева форт огибала узкая речка с тростником по берегам, впадавшая в море. Форт был давно заброшен: над ним торчал сломанный флагшток без флага, из бойниц выглядывали зелёные побеги. Бухта выглядела удобной для стоянки.
Почему этот форт забросили, мы не знали. Но где форт – там хороший источник пресной воды, поэтому капитан Рейнольдс решил остановиться здесь ненадолго. Я уже говорил вам,
