– якшались с пиратами да занимались разными тёмными делишками… Может, и своё золото французы раздобыли с их помощью. Хотя про это я толком не знаю, а сочинять не хочу.
Водой мы всё-таки запаслись, правда, она дорого нам обошлась: Том остался без руки, Ричарду проткнуло стрелой ногу, и теперь он едва мог ходить, Эдварда и Уолтера тоже зацепило стрелами – одного в бок, второго в бедро. Доктор до вечера возился с ними и качал головой, удивляясь, чем иногда может обернуться обычный поход на берег за пресной водой.
Прежде чем покинуть бухту, мы хорошенько пальнули по форту. Хотя эти дикари наверняка успели убежать в лес. Вернутся, как только мы отчалим отсюда…
Я обещал рассказать вам о необыкновенном происшествии, которое удивило меня больше, чем все реальные и выдуманные диковины Суринама. Это произошло в океане, на пути с Барбадоса на Виргинские острова.
Я стоял «собаку» – ну, «собачью вахту», от полуночи до четырёх утра. Её не зря так называют, она самая трудная. Это время – самая сердцевина ночи. Темнота непроглядная, глаза слипаются, и заснуть проще простого, – но лучше свалиться за борт прямо в пасть акуле, чем заснуть на вахте у лейтенанта Джеймса. Поэтому я ходил по палубе туда-сюда, а если останавливался, то подальше от мачты, чтобы не прислониться к ней и не задремать ненароком.
Впрочем, если хочется спать, не беда, я к этому привык. С тех пор как я попал в море, особенно на «Бирмингем», мне всегда хотелось спать… Но никакая сонливость не может отогнать странное и жуткое чувство, которое возникает, когда в самый тёмный час ночи смотришь на море. С морем в это время творится что-то необъяснимое, чего не расскажешь и не опишешь словами. Темнота вокруг корабля – уже не просто темнота, в ней появляется нечто живое, дышащее, огромное и непостижимое. Море как будто глядит на тебя и выворачивает всю твою душу наизнанку. Тебе становится жутко, тянет молиться, и ты рассказываешь Богу обо всём, о чём в другое время даже не вспомнил бы, каешься, просишь прощения, молишь о помощи и спасении – но всё это получается как-то неспокойно, сбивчиво, лихорадочно. А вокруг словно толпятся невидимые призраки, и тебя охватывает смятение.
А иногда во время «собачьей вахты» душа начинает болеть, и её наполняет такая тоска, что хоть плачь. Так было и в ту ночь, про которую я говорю. Я вспоминал дом и уже пройденные дороги – морские дороги, на которых не осталось наших следов. За кормой с тихим шелестом пенилась кильватерная струя, и ветер нёс нас к концам наших историй. И какими бы ни оказались эти истории, счастливыми или горькими, – течения времени было не остановить ни на минуту… Для чего мы собрались здесь, на этой крошечной щепке посреди огромного моря? Для чего теснимся в затхлой духоте кубриков и кают, такие разные, недоверчивые, грубые, неудобные друг для друга? Почему не бросим всё? Мы ведь постоянно ошибаемся, постоянно что-то теряем, страдаем, терпим боль, преодолеваем страх, хотим казаться другим сильными, спокойными и уверенными – а на самом-то деле ничего не знаем. Мы как дети – такие же беззащитные и беспомощные… И ничего не меняется оттого, что мы играемся с пушками да пистолетами. Раним друг друга, убиваем – но нам всё равно неймётся, мы всё равно рвёмся навстречу времени, навстречу новой боли, новым потерям, новым ошибкам – зачем? Хотя чего лукавить – когда смотришь на ночное море, становится понятно зачем. Себя ещё можно обмануть, а море не обманешь. Вот знай я дома, в Виареджо, сколько всего мне придётся пережить и перетерпеть в море, – пошёл бы я на эту службу? Раньше мне казалось, что нет, ни за что, – а теперь я понимал, что всё равно пошёл бы. Меня словно увлекало течением. И сейчас я с нетерпением жду берега, хотя там наверняка не будет ничего хорошего – очередная схватка, риск, боль, кровь… Так почему мы стремимся вперёд, отчего нам не терпится? Хотим встретиться именно с тем, чего боимся?.. Так ведь всегда бывает. Если не можешь кого-то простить, к примеру, – жизнь тебя обязательно с ним столкнёт, а если очень боишься чего-то – оно случается… Как подумаешь, сколько всего ещё мы не умеем, сколького боимся, – так жутко делается. Господи, прости и помилуй всех, идущих на этом корабле!
До конца вахты оставалось ещё три склянки, когда я услышал странный звук – сперва вроде бы плеск, а потом – протяжный, тихий, нежный голос, от которого кровь застыла в моих жилах. Это был не человеческий голос и не голос животного; он шёл откуда-то издалека, из чёрной глубины за бортом, словно сама морская бездна вдруг заговорила. От этого звука я даже ненадолго оцепенел, потом подошёл к борту и посмотрел на тёмную воду. Мне показалось, там что-то движется. Я вглядывался ещё некоторое время, но уже ничего не увидел – только океанские волны неторопливо перекатывались во тьме. Я поглядел на лейтенанта Джеймса на мостике, спокойного и невозмутимого, как всегда, и на ребят, подошёл к ним и тихо спросил:
– Вы сейчас ничего не слышали?
Ричард пожал плечами:
– Да нет. А тебе что, примерещилось? Задремал, поди.
– Глаз не сомкнул, ходил туда-сюда! Я только что слышал как будто голос.
– Я тоже что-то слышал, – кивнул Уинфред. – Вроде как вздох. Должно быть, ветер.
– Что?! Голос из моря?! – ахнул Нед, который страстно любил таинственные истории и всегда охотно ими делился, при каждом пересказе сочиняя новые подробности. Правда, за свою байку про лесного духа, живущего в заброшенном форте, ему пришлось отсидеть две недели в трюме – но ни кандалы, ни голод не отбили у него охоты к тайнам и загадкам, хотя он заметно исхудал и позеленел. Он помолчал и выдохнул испуганно: – Ой, а вдруг это Серая Погибель!
– Типун тебе на язык! – проворчал Эдвард.
– Что ещё за Серая Погибель? – спросил я.
– Да не слушай ты их, пустозвонов, – ответил Ричард. – Ну, болтают, что ночью из моря выходит призрак под названием Серая Погибель. Выглядит как женщина, только вся серая и страшная. Ну, кто её увидит, тому и крышка.
– Видать, и правда страшная! – заржал Уинфред.
– Что, сразу крышка? – заметил я. – А кто же тогда про неё рассказывает?
– Я же говорю – болтают. Чушь, – насмешливо кинул Ричард и сплюнул за борт.
Я вернулся на своё место, вспоминая этот голос. Он был странный, протяжный и печальный, но, пожалуй, красивый. Как будто
