но употребил выражение: «Ни на йоту не подвинется». И с торжеством, отвращением, с той же страшной для меня улыбкой он повторил: «Ни на йоту». Я старался использовать свой врожденный дар — делать вид, что все по-прежнему, что все благополучно, не смотреть в глаза несчастью — но это не удавалось. А так как без людей я жить не мог, хромал без поддержки, то все было затуманено для меня в то лето. Со старшими отношения были много легче. Мне нравился Василий Соломонович, который здесь, на Кавказе, в горах, ходил, как патриарх, с каждым разговаривая на его языке и даже с греками пробуя разговаривать по-древнегречески, что удавалось не всегда. Его осанистая городская фигура иногда смущала туземцев. Я помню, как стройный имеретин в войлочной шляпе на вопрос по-грузински ответил растерянно: «Чего-с?»
22 октября 1951 г.
Василий Соломонович был строг, но весь ясен и внимателен. Он мог взглядом указать мне мое место. В те годы во всех газетах писали о мистерии в Обераммергау. Все мы с глубочайшим интересом читали об этом представлении, о местных жителях, играющих Христа, Богоматерь, Иуду. И вот однажды Василий Соломонович читал газету, на одной полосе которой были рисунки, как мне показалось, из Обераммергау. Я спросил директора об этом. И он одним взглядом и легким пожатием плеч показал мне на неприличие моего вопроса. Нельзя перебивать, нельзя мешать старшим, когда они читают. За тем же столом читал он письмо от нашего горбатого историка. Валерьян Васильевич за эти годы уж совсем привился в Майкопе. Он женился на дальней родственнице Анны Петровны Тутуриной по имени Валя. Пока директор жил в Красной Поляне, Валерьян Васильевич выполнял какие-то обязанности по училищу. Кажется, следил за ремонтом. Прочтя письмо учителя про себя, Василий Соломонович слегка пожал плечами и прочел: «Валя чувствует себя хорошо». И он еще раз пожал плечами и произнес: «А мне-то какое дело?» Он был строг, но, повторяю, мне все в нем было понятно, и невозможно было ждать от него столь обычного у нас взрыва беспричинного гнева. Марья Александровна была очень внимательна к нам. И она часто разговаривала со мной. Она рассказала, как ехала однажды из Тифлиса с Василием Соломоновичем и Жоржиком. Дорогу размыло, пассажиров переправляли в особой люльке, которая ползла через Терек по натянутому проволочному тросу. Каталось колесико, и подвешенная к нему люлька плыла над Тереком по воздуху.
24 октября 1951 г.
Марья Александровна, описав, как глядела она на люльку, в которой плыли по воздуху над Тереком ее сын и муж, закончила так: «И я подумала: “Вот погибнут они, и никого у меня на свете не останется”». И я подивился тому, что и мужей тоже, значит, любят и даже говорят об этом. Однажды я услышал радостный и взволнованный голос Марьи Александровны. И я увидел, что она ведет к калитке нашей дачи седого, высокого старика с белоснежной окладистой бородой. Она встретила учителя, преподававшего в их гимназии, когда она была девочкой. И старик был тронут встречей. И когда Марья Александровна знакомила его с нами, старик сказал сурово: «Ты люби мать, она у тебя святая». И Жоржик нахмурился, покраснев.
25 октября 1951 г.
Мы пошли всем семейством провожать старого учителя. Жил один. Возвращаясь домой, Марья Александровна рассказала нам, что учитель этот потерял своего любимого сына. Он был очень славный, простой, наивный юноша. И покончил с собой, когда учился в университете. И, взглянув на нас тревожно и покачав головой, Марья Александровна добавила: «Из-за квартирной хозяйки. Такой был славный мальчик. Медведь такой...» Учителя мы после этого видели каждый день. Он и обедать ходил с нами в маленький домик на поляне с высоким грецким орехом. Правее этого ореха шла дорога, у которой на двух столбах стояла вывеска: «Зубной врач Муштолерова-Куцахтина». И адрес в углу доски. Подавала обеды быстрая в движениях, но с неподвижным, испуганным лицом девушка. Только при виде старого учителя она оживлялась и лицом. Она, глядя на него все с тем же испугом, но и ласково, явно ласково, — бросалась к нему со стулом: «Сидайте, дедушка, сидайте!» Мы подсмеивались над ее хохлацким говором, но вместе с тем понимали прелесть почтительной ласковости, с которой девушка служила из всех нас — ему одному. Однажды, зайдя к старику на дачу, мы беседовали с ним, и он отвечал нам со своей меланхолической, рассеянной важностью. И вдруг он просиял и бросился к калитке. Тоненькая девушка с простым лицом шла к даче. Марья Александровна, пока старик радостно приветствовал гостью, рассказала нам, что это его приемная дочь. «Решились, взяли подкидыша. На это немногие решились бы. И вот вырастили и любят, как родную. Она теперь учится на курсах». Старик с дочкой приблизились к нам. К моему огорчению, она обрадовалась встрече с отцом меньше, чем он. И когда он скорее в виде похвалы и благодарности, чем в виде вопроса [сказал]: «И как это ты надумала приехать ко мне», она ответила, что она и не хотела ехать, а подруги непременно хотели посмотреть Красную Поляну. И мы огорчились.
26 октября 1951 г.
Мы очень обиделись за старика. По дороге домой Марья Александровна все осуждала приемную дочку учителя, и мы соглашались с ней. Из отрывочных сведений, частью рассказанных мне самой Марьей Александровной, частью схваченных из разговоров старших, я узнал, что Марья Александровна рано осиротела. Кажется, у нее была строгая мачеха. Училась она в той гимназии, где преподавал и Василий Соломонович. И он женился на ней. Чтобы не забыть, расскажу вот что. Много позже Юрка Соколов за что-то нападал на женщин. Как пример безусловно хорошей женщины я привел Марью Александровну. И Юрка сказал, что она ведь и не была никогда женщиной. «Как?» — «А вот так, — повторил Юрка спокойнее. — Не была — и все тут». И только взрослым человеком я понял, что, несмотря на двух детей, Марья Александровна и в самом деле оставалась девушкой без признака кокетства, строгой девушкой, монашенкой на всю жизнь. Однажды мы отправились смотреть охотничий домик. Смотритель показывал нам его. Говорил, что в домике еще никто и не жил. Какой-то англичанин только несколько раз приезжал охотиться с разрешением от министерства двора или департамента уделов — забыл. И восхищался охотой. Кирпичный дом, двухэтажный, с очень просторными, высокими, выбеленными комнатами был лишен мебели,
