что творилось в его Империи?
Мертвым кажется гранит набережных. Мертвы Дворец, Сенат, Крепость. Окаменел Петр. Только Нева в своем хмуром осеннем величии напоминает о русской стихии, о том, что не так легко ее поработить и уничтожить до конца.
Жалобно дует заунывный ноябрьский ветер вдоль пустых улиц, на которых год перед тем бурлили солдатские серые толпы. Летом на пустых площадях уже появилась трава. Тут и там виднеются ее засохшие остатки. Извозчиков стало совсем мало, и только мчатся по улицам автомобили с седоками в черных куртках или в защитных шинелях. На Невском еще есть прохожие, еще не все магазины заколочены. Но чем дальше от Невского, тем меньше людей на улицах и тем боязливее они пробираются по улицам своего города.
Набережные и Сенатская площадь совсем пусты, и как бы с удивлением озирается по сторонам «гигант на бронзовом коне». Прах расстилается кругом него. Как поднять ее из этого праха? Как снова вдохнуть живой дух в град Святого Петра?
Это кажется невозможным. Бежать, бежать поскорее из него. Забыть, что видел. Бежать туда, где живые люди, а не испуганные тени.
Ведь это совсем близко. Там, на севере, в двадцати пяти километрах на финляндской границе – англичане. Так нам сообщают друзья, у которых связи повсюду. Эти сведения они получили из красного штаба. Там считают, что англичане близко, под боком.
Но за четыре месяца настроение у красных правителей изменилось. Англичане не пришли сразу, значит, их что-то задерживает, значит, у красных сохранился шанс удержаться. Значит, надо действовать. А действовать для большевиков всегда означало и означает зверствовать и терроризировать население. Массовый советский террор в Петрограде начался в августе после убийства Урицкого студентом Петроградского университета Каннегисером[438]. Начался он с расстрела пятисот заложников во главе с четырьмя великими князьями[439]. И потом, чем больше расстреливали, тем им самим становилось страшнее, и поэтому тем яростнее делался террор.
Над застывшим Петроградом носилась черная тень Гришки Зиновьева-Апфельбаума. Не думал тогда этот отвратительный субъект, какую страшную участь готовит ему судьба – быть убитым теми, для которых он заливал Петроград кровью.
Мы с Петром Бернгардовичем остановились у нас на квартире, на квартире моей матери, которая уже с марта была в Англии. Сын П. Б. – Глеб остановился где-то в другом месте.
Нашу квартиру охраняла друг нашей семьи моя учительница немецкого языка, уроженка Митавы. Она хорошо знала Струве, но просто и твердо сохранила тайну его фальшивого паспорта. Для нее он стал Николаем Васильевичем Белицаем. О том, что Белицай не Белицай, не подозревал даже ее сожитель, красавец унтер-офицер л.г. Волынского полка, прослуживший два года в Ставке в полку георгиевских кавалеров. В момент нашего приезда в Петроград он уже служил в красном штабе и был очень высокого мнения о своем советском начальнике, каком-то Ильине-Женевском[440]. Это, впрочем, не мешало ему по вечерам писать очень простодушные солдатские, но и правдивые, а потому ценные, воспоминания о государе. В Могилеве он постоянно нес караулы у помещения, в котором находился Николай II. И отзывался бывший гвардейский унтер-офицер о своем бывшем царе с глубоким почтением. Советский режим он воспринял как-то странно, почти непонятно.
Он прекрасно сознавал, что не укараулил царя и что его новые начальники его убили. Для него не было сомнения, что они сидят не на своем месте. В разговорах с нами он этого не скрывал. Но в то же время принимал то, что есть – служил, как привык служить в армии уже больше шести лет. Такой человек одинаково мог стать и коммунистом, и даже по службе чекистом, а если бы обстоятельства изменились, то снова бравым и верным сверхсрочным гвардейским унтер-офицером. Последнее, несомненно, ему было бы больше по душе, чем первое.
Через год Лидия Адольфовна, моя учительница немецкого языка, умерла в нашей квартире от тифа. Я не знаю, какая судьба постигла этого великана-гвардейца. Я не помню его имени. Может быть, теперь он уже советской гвардии генерал-полковник, но также возможно, что этот крестьянский сын погиб где-нибудь во главе антисоветского крестьянского повстанческого отряда.
Сколько было таких. Ко мне, как к белому журналисту, такие являлись в Париже и приносили свои длинные, порой очень интересные, исповеди.
В Петрограде становилось все труднее с продовольствием. К голоду большевики приучали население постепенно. Все сильнее затягивались кушаки. Охранительница нашей квартиры очень хлопотала вокруг нас. Для нас всегда и все у нее находилось. Она готова была нам всячески помочь и хорошо знала наши планы бегства. Как она сама хотела попасть домой, к матери, но не попала.
А в городе с едой было трудно, очень трудно, даже для тех, у кого были деньги. Продовольствия в лавках становилось все меньше и меньше. Только почему-то повсюду стояли бочки с янтарной кетовой икрой. Конечно, она была еще старых завозов. С мясом было совсем плохо. Развелось очень много новых закусочных, в их витринах виднелись на маленьких тарелочках скомканные неаппетитные котлеты. Для среднего обывателя цены даже на эти котлеты были недоступны. А по общему убеждению, многие из них были из собачины и кошатины.
Я однажды решил пообедать на Владимирском проспекте около самого Невского проспекта, т. е. в центре Петрограда. Советская столовка была очень грязная. Очередь перед кассой, где продавали билетики на суп и второе. Очередь перед раздатчицей блюд. Становлюсь и вижу, что передо мной все приготавливают не то три, не то пять рублей. Оказывается, это залог за вилку и ложку. Увы, мне не повезло. Когда я подошел к «супочерпательнице», то все ложки уже были розданы.
– Что же мне делать? – естественно, спрашиваю я.
– А мне какое дело, хлебайте без ложки, – следует обычный вежливый советский ответ.
Я решил купить ложку. Но в самом центре Петрограда я ложки не нашел.
От коммунистов-материалистов быстро исчезали все материальные предметы. И за тридцать пять лет своего разбойничьего хозяйничанья в России им так и не удалось создать такие условия, при которых ложка или гвоздь не являются сложным вопросом, а самым дешевым товаром в лавочке за углом.
В настоящее время ложек у них нет, так же как их не было в начале их темного владычества.
Я ходил по городу, ничего не опасаясь. Струве же выходил с большой осторожностью, главным образом по вечерам.
Однажды он рискнул даже выйти средь белого дня, чтобы встретиться в Академии наук с С. Ф. Ольденбургом. Возможно, они говорили о сохранении архива Союза освобождения.
Он совсем перестал выходить после того, как где-то, кажется в переполненном трамвае, он встретил
