меня:
– А вы знаете, куда мы попали?
– Вероятно, к положительным людям. Смотрите, как все чисто кругом, – ответил я.
– Может быть, и к положительным, а только душители[433] они, – заметил мой подпрапорщик.
– Как это душители, какие такие душители? – спросил я привставая.
Оказалось, мы попали в сектантскую деревню. По их понятиям, человек не должен умирать собственной смертью. Когда они видят, что больному плохо, то к нему является старуха и душит его подушкой, наполненной песком. Это называется «красная смерть».
Как только моему спутнику рассказали об этом, он решил не отходить от меня, пока я был болен. Но я думаю, что это приятное удовольствие, быть задушенным подушкой с песком, предоставляется испытывать только членам этой тайной секты.
После долгих размышлений и колебаний мы со Струве, наконец, решили попробовать осуществить мой план, т. е. двинуться на север и там ждать англичан. Было очевидно, что то милое и тихое место, где Струве сидел уже почти два месяца, было так далеко от фронта, что не было никакой надежды, что до зимы там произойдут перемены. На зиму там оставаться было совершенно бессмысленно, тем более что из Москвы нами были получены определенные сведения, что чека разыскивает Струве. Кроме того оказалось, что жена П.Б. с двумя сыновьями проехала в Вятку, в надежде пробраться оттуда в Сибирь.
Мы выехали на Котлас уже поздней осенью. В те времена поезда по советской территории тащились очень медленно. За нехваткой паровозов составы были очень длинные и не всегда удавалось вытягивать их на подъемы. Где-то около Галича мы несколько часов простояли между станциями. Машинист делал отчаянные попытки сдвинуть состав с места и долго не соглашался, чтобы вызвали со станции добавочный паровоз. Но, в конце концов, ему пришлось уступить.
В Вятку мы приехали около девяти часов вечера. Шел холодный осенний дождь. Всем пассажирам было приказано покинуть вокзал. Они покорно направились к выходу. Но оказалось, что ввиду военного положения без особых пропусков ночью нельзя ходить по улицам. Пропуска же выдавались где-то в центре города. Как потерянное или преследуемое стадо, пассажиры сбились в кучу, не зная, куда им податься. Это была серая публика, интеллигентных лиц среди нее не было заметно. По станции расхаживали зверского вида чекисты, многие с нерусскими лицами. Как мне позже сказал дежурный по станции, это был какой-то особый отряд, присланный в Вятку из Екатеринбурга.
– Говорят, что они находились в Екатеринбурге во время убийства царской семьи, – шепотом пояснил мне железнодорожник.
Я опять ехал по лесным делам. Удостоверение у меня было в кармане. Поэтому я решил пойти к начальнику чекистского отряда и, объяснив ему, что при мне казенные деньги для закупки дров (деньги были не казенные, а наши, и думаю, что союзнические) я попросил его предоставить мне и моему помощнику (Струве) место для ночлега.
– Иначе я не отвечаю за суммы, находящиеся при мне, – заявил я с важным видом.
В результате мы со Струве всю ночь провели в комнате дежурного по станции. А несчастным пассажирам было отведено место на путях, где им милостиво разрешили простоять до рассвета.
Возможно, что мы были единственными контрреволюционерами среди всех пассажиров.
Повидавшись на следующий день с семьей Струве, которая жила в маленькой комнатке на краю города[434], мы с П.Б. выехали в Котлас и оттуда на пароходе в Великий Устюг.
Древний русский город со своими прекрасными церквями точно оцепенел от советского террора. Все было закрыто, лавки заколочены, улицы пусты. Было ясно, что нам в этом городе нельзя оставаться. Мы с трудом нашли номер в маленькой грязненькой гостинице с тем, чтобы уехать на следующий день. Струве стал снимать пальто, и я вдруг с ужасом заметил, что около внутреннего кармана на черной атласной подкладке желтыми буквами вышито «Struve». Не понимаю, как мы этого не заметили раньше. Я буквально прыгнул к двери, повернул ключ и кинулся спарывать желтые буквы.
Мы возвратились в Котлас и оттуда на маленьком пассажирском пароходике проехали в Сольвычегодск, который находится верстах в двадцати от Котласа на Вычегде. Вычегда впадает в Северную Двину верстах в десяти ниже Котласа. Значит, сперва надо было спускаться по Двине, а потом подниматься по Вычегде.
Огромный старинный собор доминирует над всем маленьким плоским деревянным городком, который больше похож на деревню.
В Котласе кипела тыловая жизнь, матросы, латыши, красноармейцы что-то выгружали из вагонов и грузили на баржи. А в Сольвычегодске было все тихо. Не очень чувствовалась даже советская власть, и поэтому город казался более живым, чем Великий Устюг. Хотя, вообще говоря, это была сонная провинциальная глушь. Каждая улица упиралась в низенький лесок, стоящий на болоте.
Мы поселились на краю города – перейти дорогу и ты в лесу. Решили там ждать до конца навигации. Мы все еще были охвачены мечтами о приходе англичан и не могли понять, почему они не появляются. Не матросские же отряды их могут задержать. Думаю, что мы пробыли в Сольвычегодске около недели. Мы старались поменьше выходить на улицу, сидели, скучали, томились и читали какие-то старые разрозненные журналы.
Шел дождь и уныло завывал осенний ветер, когда в дом резко постучались. Вошел вымокший милиционер и строго сказал хозяину:
– У вас тут приезжие проживают. Приказано их привести в милицию.
– Пойманы, – пронеслось у меня в голове и, заставив себя собрать все внутренние силы, я как мог спокойнее спросил милиционера:
– Кто должен с вами идти?
Он оглядел нас и, указывая на Струве, сказал:
– Сперва пусть старик идет.
Я видел, как Струве охватила дрожь, когда его уводил милиционер. Оставшись один, я начал обдумывать, что делать. Бежать сейчас же в лес? Но без оружия и без еды там пропадешь. Я не возил с собой револьвера, потому что его наличие с точки зрения большевиков уже являлось подозрительным. Я решил остаться и ждать. Час времени оказался очень долгим.
Наконец Струве возвратился. По его лицу я решил, что как будто не было ничего тревожного. Но в присутствии милиционера он не хотел ничего мне сообщить.
– Теперь вы со мной пожалуйте, – сказал мне советский страж порядка.
Было уже около одиннадцати часов ночи. Лил дождь. Я промок, пока дошел до милиции. У меня потребовали паспорт и, увидя мой возраст, очень строго спросили:
– Почему не на военной службе? Уклоняетесь?
Тут только я понял, что интересовались не Струве, а мной, да еще люди, не привыкшие властвовать. Я сразу перешел в наступление.
– Помилуйте, я здесь в командировке. При мне казенные деньги, а вы заставляете
