остались стоять. Лакеи забегали вокруг него.
Советский начальник пренебрежительно что-то заказал, бросил вопросительный взгляд в мою сторону и начал громко беседовать со своими подчиненными на общие политические темы.
Это был некультурный и невежественный человек, упивавшийся своим положением местного советского сатрапа.
Все его почтительно слушали. Но когда он дошел до разговоров о заключении мира с Украиной и начал плести чушь с большевистской точки зрения, меня что-то дернуло и я резко вмешался в разговор.
– Вы ошибаетесь, товарищ, это было не так, а так-то, – перебил я его.
Мое замечание было так неожиданно, что он даже вздрогнул и, обернувшись ко мне сказал:
– Как это не так. Раз я говорю, значит так. Вы кто такой?
Все взоры повернулись в мою сторону. Лакеи с блюдами застыли на месте.
– Разрешите познакомиться – эксперт по торговым делам при советской делегации в Киеве, – отрекомендовался я, подходя к местному диктатору.
Все сразу изменилось. Он был так смущен, что, вероятно, ему даже не пришло в голову потребовать от меня бумаги – сколько их у меня было в кармане.
С этого момента он перестал главенствовать в каюте и только почтительно слушал меня.
В те времена чекисты и заплечных дел мастера еще не были уверены в своей власти. Они постоянно оглядывались, и еще ничего не стоило сбить их заносчивость и коммунистический гонор.
Конечно, мне не следовало ввязываться в разговор с ним. Но по молодости это вышло само собой. Самое трудное было от него отвязаться и не ехать с ним в Череповец, куда он меня усиленно звал.
Еще больше, чем в Белозерске, дыхание войны и красного тыла чувствовалось в Вологде. Там находилась постоянная чека, и чекисты забрали немало местных жителей. Первыми жертвами оказались молоденькие барышни, которые по неосторожности в феврале или в марте танцевали с секретарями посольств союзных держав, когда они находились в Вологде, проездом в Архангельск.
Много за эту осень в северных городах и деревнях пролилось крови. Ежедневно в вологодских, великоустюжских и вятских газетах печатались списки расстрелянных местными чрезвычайками.
В Вологде свирепствовал комиссар Кедров[431], говорили, что уже тогда он был сумасшедший, и усмиритель Ярославля штабс-капитан Геккер[432]. В течение марта и апреля в Вологде находились посольства союзных держав. Местные жители и особенно жительницы перезнакомились с чинами посольств. Устраивались танцевальные вечера. Вот за эти-то вечера в сентябре и октябре и расстреливали их мужей и братьев. Вылавливали всех, кого только можно было обвинить в устройстве заговоров, и быстро «ликвидировали преступников». В Вологде списки расстрелянных печатались каждый день, все же, по-видимому, вологодские советчики уничтожили меньше народу, чем их соседи.
В Вятке, например, действовала Уральская областная чрезвычайка, имевшая какое-то отношение к екатеринбургскому злодеянию. Она решила выместить на вятичах досаду своего бегства с Урала. Каждую ночь расстреливалось 15–20 очередных буржуев. Так продолжалось месяца два, пока даже большевики не нашли необходимым раскассировать эту чрезвычайку, почти сплошь состоявшую из уголовных преступников.
В уездах дело происходило еще проще. Расстреливали под любым предлогом. Людей ставили к стенке за взятки красноармейцам и за то, что они эти взятки не давали. За утайку хлеба и за продажу его по повышенным ценам. В городе Орлове Вятской губернии была расстреляна учительница французского языка, так как у нее был найден какой-то старый журнал с карикатурами на Ленина. На следующий день в платье этой несчастной ходила спутница красных палачей. В Тотьме было расстреляно много учителей, так как комиссарами оказались выгнанные когда-то из реального училища два ученика. В одном монастыре около Сольвычегодска была расстреляна вся братия, так как местный комиссар вспомнил, что все монахи – агенты контрреволюции. В Великоустюжском уезде помощник лесничего поехал с планами осматривать свой участок. Его задержали и расстреляли – зачем ездить с картами в район военных действий.
В городах было жутко. Никто не был уверен в своей судьбе. В девять часов вечера замирала жизнь. Нельзя было появляться на улице и зажигать свет, не опустив занавески. Только где-то на окраине раздавались залпы, и жители думали – кого сегодня. Пошли мобилизации. Началось, конечно, с буржуазии. Перехватали всех, кого только было возможно – офицеров, купцов, городскую интеллигенцию. Часть мобилизованной буржуазии была отправлена на «фронт» рыть окопы, а другая оставлена в городах для чистки казарм.
Была уже вторая половина октября, а я все еще не верил, что англичане до зимы не продвинутся дальше на юг. Поэтому я решил во что бы то ни стало пробраться как можно дальше на север и ждать их там.
В Вологде я вошел в сношение с каким-то советским учреждением и достал себе командировку для закупки дров вдоль железнодорожной линии Вятка – Котлас и дальше вверх по реке Вычегде. Мне хотелось посмотреть, нельзя ли от Котласа спуститься вниз по Северной Двине.
В учреждении по закупке дров мне дали помощника, бывшего подпрапорщика и георгиевского кавалера. Он, конечно, не подозревал мои намерения, а его присутствие было для меня даже полезно – у него был вид настоящего лесного приказчика, что закрепляло мой камуфляж.
До Котласа, через Вятку, мы доехали без происшествий. Чем дальше мы двигались на север, тем больше чувствовалась близость фронта, – хотя он и был еще за несколько сот верст впереди. Но на севере России, как и в Сибири, сотни верст не считаются большим расстоянием.
На Котласе находились очень строгие советские контроли. Но я сразу увидел, что там сидели люди совершенно неопытные. Я подружился с латышкой, которая заведовала главным контрольным пунктом. По обыкновению всех местных советских властей она мне жаловалась на каких-то местных большевиков, с которыми она что-то не поделила.
Никакие пароходы вниз по Двине уже не ходили. Но, посмотрев с холма на речное раздолье, я решил, что надо завести Струве или в Великий Устюг или же в Сольвычегодск и там ждать англичан до зимы.
На обратном пути, по настоянию моего спутника, мы остановились, на этот раз действительно по лесным делам на одной из станций между Котласом и Вяткой. От станции мы отъехали верст десять в село, где должны были переговорить о покупке дров. Нам отвели просторную светлую комнату во втором этаже. Но вместо переговоров я свалился со свирепой ангиной. У меня, вероятно, был сильный жар, и возможно, что я впадал в забытье. Мой спутник очень внимательно ухаживал за мной и почти все время оставался в комнате.
Дня через два я начал поправляться, и мой спутник спросил
