кроме пути постепенного реформирования, более или менее медленного перерождения старых форм, перерождения, осуществляемого сверху и изнутри. А подобный путь есть путь порабощения буржуазного развития интересам Марковых и Пуришкевичей, порабощение октябристов «правым». Став на этот путь, необходимо дойти до Столыпина, ибо Столыпин – это только воплощение единственной реально возможной в России реформы сверху. Остальное, кроме революции, – утопия.
В этих пределах легко умещаются споры и соревнование правых и левых, но за эти пределы не может выйти не только октябристская, но и кадетская мысль. И это объективные границы «левения». Но в сейчас указанных границах – границах контрреволюционной реформы сверху – борьба, соревнование и конкуренция правых – крепостнических и «левых» – буржуазных элементов не только мыслима и допустима. Она неизбежна и составляет характернейший признак, объективное условие всякой реформы сверху. Не только исторические примеры, но мало-мальски внимательный анализ условий всякого постепенного приспособления старой власти к новым условиям существования общества показывает, что подобная борьба и рядом с этим лавирование старой власти между соперничающими элементами составляют «душу живу» подобного процесса. Построить поэтому непосредственную связь между внутренней борьбой различных элементов контрреволюции и нарастанием революционного кризиса, в первой увидеть необходимое условие второго – позволительно только тем, кто, вопреки всему, отрицает всякое приспособление патриархальной монархии к новым хозяйственным отношениям, кто характеристике и анализу этого процесса противопоставляет характеристику теперешнего самодержавия, как более крепостнического, чем оно было до революции.
И внимательное отношение к типу и характеру специально третьедумских столкновений легко подтверждает их характеристику, как столкновений, присущих процессу развертывания системы реформ сверху и очень далеко отстоящих от той плоскости, где идет процесс нарождения кризиса революционного. Действительно, кроме отмеченной уже выше роковой черты этих трений, заключающейся в том, что ареной служит стремление «левых» к сохранению сегодняшней, столыпинской формы контрреволюции, другим признаком этой борьбы является полное нежелание и полная объективная неспособность этих «левых» парализовать попытки правых какими-либо реальными мерами. «Высшая» политика, политика «сфер», закулисные интриги, в конце концов, на деле приспособление к правым (см. прения и голосования по бюджету народного просвещения, см. статьи в «Голосе Москвы», органе Гучкова и «левых» октябристов, с расписыванием своей роли в подавлении революции, голосования и расписывания, имевшие место в самый разгар борьбы с правыми) – вот единственные методы, находящиеся в руках «левеющих» союзников правых. Единственное реальное средство парализования правых, – доступное отчасти сознанию, но совершенно выведенное из пределов политической игры «левых», – разрушение того фундамента, экономического и политического, на котором вырастает роль «правых» помещиков, находится вне допустимых средств борьбы. И не только потому, что подобное разрушение обозначает революцию, – если бы действовал только этот мотив, можно было бы, при желании, «недопустимость», сейчас отмеченную, объяснить недостаточным еще развитием противоречий и видеть в этой «недопустимости» временную ограниченность, которая будет превзойдена развитием данной группы[203].
Нет, недопустимость действительной борьбы с аграрием диктуется «левеющему» октябризму объективными условиями другого порядка. Посягнуть на экономический и политический фундамент силы крепостников для октябризма обозначало бы подрубить собственные основы. Экономическое господство помещиков в деревне есть тот тормоз для развития чисто буржуазных отношений, который придает всему этому развитию наиболее выгодный для данного слоя буржуазии характер. Уничтожение этого тормоза обозначало бы не только уничтожение крепостнической кабалы, но и смену господства данной группы буржуазии другой, более развитой, более демократической. Так и в политической области радикальное уничтожение искусственно созданной силы и влияния Марковых и Пуришкевичей, «барчуков», повело бы за собой гибель тех политических форм, в которых возможно господство «купцов» Гучковых.
Вот эта-то связанность и переплетенность интересов перед лицом радикальной чистки, вызывая соревнования и трения, диктуют и те методы этой «борьбы», которые обозначают невозможность и неспособность к решительной борьбе. Здесь мы опять-таки у границ «левения».
Однако эта форма «борьбы», которая не позволяет видеть в ней исходной точки действительного столкновения сил старого и нового общества, не должна заслонять от нас той важной истины, что в этих пределах и на этой арене буржуазным группам суждена, – что дальше, то больше, – быть может, с перерывами и колебаниями, но в целом несомненная роль движущей силы всего процесса. В процессе контрреволюционной реформы сверху буржуазия, как класс, призвана сыграть доминирующую роль, в том, конечно, предположении, что этот процесс не будет прерван вмешательством крестьянско-пролетарской революции.
Важно подчеркнуть, что в этом отношении роль движущей силы ей действительно по плечу. Но и только. В постоянных трениях, столкновениях и компромиссах с крепостниками октябристско-кадетская буржуазия будет отвоевывать, опираясь на экономический процесс, у последних, определяющее значение в реформе сверху, но она не сможет выйти за пределы подобной реформы, неизбежно при таких условиях направленной против наиболее выгодного для масс типа развития буржуазных отношений. Если за эти пределы выйдет развитие общественной жизни, ей будет отрезана эта роль движущей силы; она должна будет перейти к другим классам. Не трудно установить теперь объективное значение той формулы, которая утверждает буржуазию как движущую силу предстоящего буржуазного образования. В силу выше развитых соображений утверждая подобную роль буржуазии, эта формула утверждает вместе с тем нереволюционный характер этого «преобразования», т. е. именно такой тип развития буржуазных отношений в России, когда это развитие будет порабощено интересам крепостников-помещиков. Роль движущей силы суждена русской буржуазии лишь в процессе медленного, мучительного для народных масс процесса приспособления старой власти к новым общественным отношениям. С другой стороны, в процессе подобного превращения патриархальной полицейщины в буржуазную монархию именно октябристско-кадетской буржуазии предстоит сыграть определяющую роль. И если бы России действительно предстоял этот именно путь, если бы он был возможен, мы имели бы реализацию указанной формулы. Возможность же этого пути в России минимальна. Мы видим, таким образом, что было бы величайшей ошибкой принимать столкновение «правых» и «левых» в контрреволюционном блоке за ту форму, из которой могут развиться столкновения революционные. Связанный с помещиком, поставленный под угрозу пролетарско-демократического движения, буржуа-октябрист не способен выбиться из-под своего порабощения черносотенцу-помещику.
И чтобы буржуазное развитие пошло без порабощения «курским зубрам» Марковым, нужно выступление другого буржуа, более сильного, более опирающегося на массы, выражающего чисто буржуазный путь развития, т. е. выступление крестьянства, русской мелкой буржуазии, объективно поставленной в революционные условия борьбы с политической и экономической властью крепостничества. Социал-демократия должна в этих условиях строго различать движущую силу склоки Пуришкевича и Гучкова, не способного на деле порвать с первым и лишь бессильно барахтающегося в объятиях Пуришкевича, и движущую силу революционного кризиса, действительной борьбы с крепостничеством.
Смешать эти две различные «движущие силы», объявить движущей силой буржуазию – это обозначало бы бессознательное подлаживание к октябризму. Из того, что есть объективные условия для
