за парадным подъездом 3 июня.
В чем же спасение?.. Пять быстрых лет показали, что нельзя в современной России найти среднего пути между диктатурой революции и диктатурой контрреволюции. Бессмысленными мечтаниями оказались надежды на то, что разбитая демократия может оказаться подножием немедленного буржуазного господства.
Но было бы страшнейшей ошибкой думать, что разбитые надежды на контрреволюцию толкнут буржуазию к демократии, что она опять попытается опереться на народ. Она больше боится низов, чем верхов, и, во всяком случае, предпочитает получить свой «честный» кусок хлеба из рук контрреволюции, чем из рук революции.
Из краха своих мечтаний и надежд буржуазный либерализм вынес урок не в смысле усиления своего демократизма, а в смысле окончательной ликвидации всякого демократизма. «Наша задача примирить с государственностью (читай: с властью самодержавных помещиков и полицейских) тех, кто поневоле видел в ней одно зло; если в революционную пору эта линия не всегда соблюдалась, если мы знаем за собой не мало ошибок, то неестественно было бы их повторять», – пишет г. Маклаков. Кадетская партия сама виновата в том, «что помещики и чиновники поняли, что на кадетов им надеяться нечего», она недостаточно защищала помещиков и чиновников против «массового деспотизма» – заявляет Е. Трубецкой. «Кадеты доказали, что если есть у нас сила, которая могла бы… вести борьбу с революционными настроениями в демократической среде, так это только кадеты. Им следовало бы объединить все действительно конституционные элементы, отрицающие в данное время революционные пути. Октябристы и кадеты должны заключить честный и лояльный союз на определенной программе-минимум, отбросив спорные вопросы», т. е. отбросив то, что еще в идее отличает конституционно-демократическую партию от партии явной реакции, требует в «Русской мысли», издающейся под редакцией членов ЦК кадетов, их постоянный сотрудник г. Изгоев.
Параллельно разгулу помещичьей диктатуры и росту трепета буржуа перед «смутой недалекого будущего» идет не мобилизация буржуазии, не усиление ее позиции, а ликвидация всего того в буржуазных партиях, что делает их еще неприемлемыми для г. Столыпина.
На взгляд буржуа, наша контрреволюция слишком помещичья, недостаточно буржуазна, но он не знает другого пути своего спасения, кроме службы той же помещичьей контрреволюции.
Недовольный «системой управления» озлобленного помещика, трепещущий «разжигаемой» этой системой «классовой ненависти», буржуа старается успокоить себя социальным содержанием реакции.
«В качестве акушера мелкой личной собственности П.А. Столыпин именно своей аграрной программой является могильщиком старопомещичьей России», – успокаивает мудрец к.-д. партии г. Струве побеспокоенных феодальной реакцией буржуа.
«Как же нам не радоваться, когда лет через двадцать миллионы хуторян-землевладельцев загудят в унисон с П.А. Столыпиным: «Я сам помещик». Это будет достойный ответ врагам внутренним – социалистам», – поддерживает его кн. Трубецкой. И чтоб окончательно привязать буржуазию к победоносной колеснице торжествующего помещика, г. Струве спешит отвлечь его от мрачных картин сегодняшней гражданской войны к блестящим перспективам третьего десятилетия, к тому времени, когда «миллионы хуторян» будут фактом, а не мечтой только.
«Думать, – пишет он, – что столыпинская аграрная политика может объективно служить основой для поддержания ублюдочной политической формы конституционного самодержавия, значит не понимать условий исторического развития народов». Иначе говоря, вся политическая мудрость буржуазии сводится к тому, что сами же результаты контрреволюции автоматически изменят ее политическую форму, что мало-помалу Столыпин научится быть Бисмарком и что только на службе помещичьей контрреволюции буржуазия может завоевать право на частичку власти.
Рецепт естественный и неизбежный для контрреволюционной буржуазии, – она не может и не хочет порвать с помещиком, – и только один пункт вызывает ее сомнения, одно беспокоит ее, одно заставляет ее ворчать на своих руководителей.
«Не накопилось ли снова столько озлобления, столько горечи, столько разочарования, что единственным делом, способным увлекать, находить отклик в умах, станет исключительно противодействие всем начинаниям власти. Не станет ли скоро мысль о мирном исходе неуважением к здравому смыслу и урокам истории», – с тоской спрашивает г. Маклаков.
«Что будут делать «товарищи», покуда мы на действительной службе у контрреволюции будем пододвигаться к власти», – беспокоится кн. Трубецкой.
Шеф жандармов, ген. Курлов отослал интересующихся вопросом о том, что будут делать жандармы при второй революции, к с.-д. депутату, тов. Гегечкори; мы можем отослать интересующихся вопросом, что будут делать «товарищи», к ген. Курлову и его шефу Столыпину.
Или диктатура революционной демократии, или диктатура контрреволюционного помещика, у которого десятилетиями выторговывается буржуазией уступочка за уступочкой, – вот что должна была признать русская буржуазия. Это свидетельство о бедности, выданное ее политическому прошлому и настоящему ею же самой.
Одно мы можем посоветовать русской контрреволюционной буржуазии: во-первых, торопиться, во-вторых, не хныкать.
Ибо, предрекая «смуту недалекого будущего, по сравнению с которой бледнеет даже Смутное время», смешно и бесплодно ворчать на г. Столыпина за его откровенное признание, что он «не знает никаких конституционных способов покончить с революцией».
Точно так же не знает и пролетариат никаких «конституционных» способов покончить с помещичьей контрреволюцией.
Крепостники и буржуа[207]
Беспощадная история как будто ждала перевала Государственной Думы во вторую половину срока ее существования, чтобы сразу сорвать все покровы «обновленного строя» и показать тот действительный реальный путь, которым идет контрреволюция. За одну сессию Дума должна была проглотить два государственных переворота, два «клятвопреступления», в дополнение к тому государственному перевороту 3 июня, которым живет вся система.
Однако и нарушение основных законов и разгром финляндской конституции были лишь наиболее яркими показателями неизбежного пути контрреволюции, и когда Столыпин и октябрист Шубинский очень логично, но не очень дипломатично свели вопрос о законе к вопросу о «хозяине» армии, когда тот же Столыпин вопрос о земстве в западных губерниях предлагал рассматривать с точки зрения поведения населения этих губерний в 1905 —1906 гг., когда фон Анреп рекомендовал в финляндском вопросе «не стесняться» «правом» и не искать «юридических норм», все это лишь вскрывало, что атмосфера постоянного и непрерывного нарушения ею же созданных и формулированных «норм» есть необходимая атмосфера дальнейшего существования русской монархии. Профессор Вязигин, «знаток конституционного права» по рекомендации доктора Дубровина, сказал не больше того, что говорят Столыпин, фон Анреп, Аьвов, когда провозгласил основным законом Российской империи «имманентное право Верховной власти на государственный переворот». «Сова Минервы вылетает по ночам», и катастрофическая теория монархизма отнюдь не является игрой ума правого профессора, но лишь систематизирует практику монархии эпохи, сменившей решительный революционный натиск, практику, развивающуюся столь лихорадочным темпом, что за ней не успевают угоняться даже князья Мещерские и Шараповы, эти самодержавщики «старой манеры».
Столкновение «катастрофической теории» Меньшикова и Вязигина с патриархально-холопской теорией кн. Мещерского, столкновение Шарапова с гр. Бобринским, столкновение реакционеров «старой» и «новой» манеры, особенно рельефно сказавшееся в Государственном Совете при
