обсуждении земельных законов, служат лишь показателями того факта, что катастрофическая практика отнюдь не является для пореволюционной монархии путем к реставрации политического и экономического уклада России конца XIX столетия. Наоборот. Тот строй отношений, которым питалась монархия дореволюционной эпохи, утерян бесповоротно, и смысл новых государственных «катастроф» заключается не в попытке реставрировать эти отношения, а в попытках монархии приспособить к своим интересам неизбежное развитие новых социальных отношений. Эту основную черту системы 3 июня – обращение развивающихся и развиваемых буржуазных отношений пореволюционной России в пользу аграриев – Гос. Дума иллюстрировала каждым своим законопроектом, найдя, наконец, для этой задачи окончательную форму в национализме. Именно политика национализма должна была стать новейшей формой контрреволюции, поскольку национализм Меньшиковых и Крупенских есть воплощение эксплуатации капиталистического развития в интересах дворян-крепостников.
Уже при обсуждении законопроекта «о неприкосновенности» октябризм оказался перед лицом самого недвусмысленного отказа крепостников от умаления своих прав в той гражданской войне, с точки зрения которой последние доказывали недопустимость для России какого бы то ни было habeas corpus act’a[208]. Даже не попытавшись противопоставить этой точке зрения свою, октябризм выступил с оправдывающимися перед Марковым речами и… похоронил неприятный вопрос. Еще в худшее положение попал октябризм со своим любимым детищем: местным судом. Крепостничество в низшем суде с его обычными чертами – сословным характером, судебной чересполосицей, неопределенностью подсудности, отсутствием норм и господством «обычая», давно превращенного дифференцией деревни в орудие кулацкого капитала, наконец, полной зависимостью от полицейской власти – сумело мобилизовать в свою защиту все силы русского дворянства. И правые помещики могли разыграть свои симфонии в защиту сословного обособления и полицейской власти помещика-судьи на фоне протеста «деревни» против нарушения городом ее устоев. Этот именно характер протеста недурно выразил г. Павлович, высказавшийся против «загоняния крестьян и помещиков в рай дубиной». И октябризм в ответ на этот протест крепостничества против буржуазного «рая» октябристской реформы сделал все, чтобы буржуазный рай, в который не хочет идти Совет Объединенного Дворянства, постановивший сохранение волостных судов, обратить в оранжерею для процветания дворянской власти. Поэтому, уничтожая волостные суды и вводя для деревни общие нормы права, октябристский законопроект предоставлял назначение судей для крестьян сплошь помещичьим земствам и требовал от судьи имущественного ценза, равного земскому. Надо еще заметить в оправдание октябристов, уничтоживших все же волостные суды, что те нормы, которые идут по их закону на смену «обычаю» сословно-крестьянского суда, есть не что иное, как X том «Свода законов», построенный целиком на помещичье-классовых интересах.
Реформа местного суда – типичный образчик октябристского строительства новой России, сводящегося к насильственной ломке быта деревни дворянско-чиновничьими средствами и передающего все плоды «реформы» в руки аграриев.
Но, выполняя эту работу, октябристы сами подготовили передачу ее в руки Балашовых и Крупенских; Всероссийский Национальный Союз только учел объективный характер политической позиции, занятой буржуазной контрреволюцией, указав ей ее настоящее место – на запятках контрреволюции крепостнической[209].
Это – естественный момент в процессе распределения сил в системе 3 июня.
Для русской буржуазии в ее обоих оттенках – октябристском и кадетском – империализм был той системой политики, которая должна была обеспечить за ней безболезненно достигаемое господство над крепостническим дворянством и всесильной бюрократией. Опираясь на Думу и биржу, буржуазия мечтала в процессе империалистической политики незаметно и без политических «оказательств» обновить политический строй и подчинить себе своих союзников. Империалистическая политика, удовлетворяя аппетиты сильной монархической власти и оскудевшего, но патриотического дворянства, призвана была в то же время свести их роль до роли подсобного орудия незаметно идущей к власти буржуазии. В панславизме эта политика нашла форму, достаточно широкую, чтобы утилизировать всю идейную реакцию либерализма и некоторых мелкобуржуазных элементов против господства революционных идей в русском обществе 1905 —1906 гг., и достаточно определенную, чтобы обратить эту реакцию на укрепление романовской монархии.
Но октябристско-кадетский империализм рассчитывал без хозяина. Он хотел сделать исходным пунктом Великой России поражение революции и очень скоро – на Балканах и на Дальнем Востоке – познал всю глубину бессилия, в которое повергло это поражение Российское государство. А продолжающаяся экономическая депрессия показала ему, как мало победа над рабочими и достигнутое с напряжением всех сил сохранение за помещиками их земель может служить основой для развития производительных сил страны.
В подвалах Государственного банка, – когда Коковцев демонстрировал французской бирже бессилие своего «бездефицитного» бюджета, – в тайниках дипломатических канцелярий, – когда Извольский оформлял, заключая русско-японское соглашение, отступление России на Дальнем Востоке, – на торжественных заседаниях славянского съезда в Софии, – когда Гучковым и Бобринским пришлось демонстрировать бессилие панславистской авантюры на Ближнем Востоке, – октябристско-кадетскому империализму был подписан смертный приговор.
Империализм лопнул – и как форма, в которой должно было произойти приспособление старой политической надстройки к новым социальным отношениям, и как способ найти внешние рынки для русской промышленности, и, наконец, как формула идейной реакции. Империализм, выросший на почве политического бессилия буржуазии внутри государства, самым крушением своим показал ее полную неспособность преодолеть тот тупик, в который загнана Россия победой контрреволюции.
Тем самым дело «спасения отечества» передавалось из рук октябристов в другие руки. Если не спас буржуазный империализм, то не спасет ли национализм?
Империализм, работающий на капитал, выдвигающий последний на первые роли, заставляющий силы старого режима подчиняться его указке, и национализм, эксплуатирующий силы государства для поддержания экономически бесплодных групп населения, отдающий этим последним на кормление те группы, которые являются воплощением хозяйственного развития, – оба являются в современной России попытками контрреволюционных классов устроить свое благополучие на основе поражения демократии. Но в то время, когда первый воплощает тенденции групп буржуазных, второй выражает и аппетиты и паразитизм групп крепостнических. Отношение ко всему государству в целом и в каждой продвинувшейся вперед в хозяйственном отношении области в частности с точки зрения вотчины, предоставленной в кормление верным царским холопам, – таков неизбежный конец русской контрреволюции, обрекающий торгово-промышленную буржуазию на подчиненную роль в контрреволюционном блоке. Способна ли наша буржуазия противопоставить этой логике контрреволюции хотя бы минимум политико-экономических требований буржуазного развития ?
Жажда обрести в торгово-промышленной буржуазии застрельщика демократического движения настолько сильна среди оппортунистов – социал-демократов, что некоторые из последних поспешили к ней на помощь со своими формулировками ее программы действий. «Наша заря» (кн. IV, ст. Ф. Дана «Обманутые обманщики») и взяла на себя труд предложить вниманию этой буржуазии кадетскую программу и обратиться к «демократии» с указаниями на те опасности «самостоятельного выступления», которые кроются в склонности последней к «бестактности» относительно буржуазии.
К сожалению, вряд ли попытка «Нашей зари» выступить перед лицом торгово-промышленной буржуазии с программой, конкурирующей с тучковской, может быть принята всерьез.
