мы уже добрались до своего дома. По нашему приглашению они поехали с нами до Олбани, а потом и на нашу ферму, где с большим удивлением обнаружили, что мы вполне в состоянии продать им несколько мешков овса и дюжину бушелей картофеля.
III
Свой дом я нашла в полном порядке, хотя господин де Шамбо нас не ждал, и моя бедная дочка чувствовала себя очень хорошо. Этот месяц, что я отсутствовала, показался мне долгим, несмотря на очень приятное общество, в котором я находилась. Желтая лихорадка очень свирепствовала в тот год в Нью-Йорке, и я была довольна, что так поспешно уехала.
Я с новым пылом предалась моим сельским занятиям; моя лихорадка отступила благодаря перемене воздуха, и силы ко мне вернулись. Возобновилась работа в молочной, и красивые рисунки, оттиснутые на моем масле, возвестили покупателям о моем возвращении. Наш сад обещал принести великолепный урожай яблок, а в амбаре было запасено зерна на целый год. Наши негры, побуждаемые нашим примером, работали добросовестно. Они были лучше одеты и лучше накормлены, чем у всех наших соседей.
Я чувствовала себя очень счастливой в моем положении, когда Бог послал мне удар самый неожиданный и, как я тогда воображала, самый жестокий и ужасный, какой только можно вынести. Увы! С тех пор я перенесла удары более суровые! Моя маленькая Серафина была отнята у нас внезапной болезнью, очень распространенной в этой части американского континента: мгновенный паралич желудка и кишечника, без лихорадки, без судорог. Она умерла в несколько часов, оставаясь в полном сознании. Когда она почувствовала себя плохо, господин де Шамбо тут же поскакал верхом в Олбани за врачом. Но врач, как только ее увидел, лишил нас всякой надежды; по его словам, эта болезнь тогда была очень распространена в тех краях, и лекарства от нее не знали. Маленький Скайлер, еще накануне полдня после обеда игравший с моей дочкой, пал жертвой той же болезни несколько часов спустя и присоединился к ней на небесах. Его мать его обожала и называла его «муженьком» моей дорогой девочки. Это ужасное событие погрузило нас в смертельную печаль и отчаяние. Мы забрали к себе Юмбера, и я пыталась отвлечься от своего горя, занимаясь его воспитанием. Ему тогда было пять с половиной лет. Ум его был очень развит. Он отлично говорил по-английски и бегло читал на этом языке.
Ни в Олбани, ни в окрестностях не было католического священника. Мой муж, не желая обращаться к протестантскому священнику, сам отдал последний долг нашей девочке и похоронил ее на небольшом огороженном участке, предназначенном служить кладбищем обитателям фермы. Место это располагалось посреди нашего леса. Почти каждый день я приходила припасть к этой земле, последнему приюту ребенка, который был мне так дорог, и именно там, сын мой, ожидал меня Бог, чтобы переменить мое сердце.
До этой поры в своей жизни, хотя я была далека от безбожия, я не думала особенно о религии. При моем воспитании со мной о ней никогда не говорили. В первые годы моей молодости у меня часто бывали перед глазами самые худшие примеры. В парижском высшем обществе я была свидетелем скандалов столь частых, что они стали для меня обычны и более уже не вызывали волнения. Таким образом, всякая мысль о морали словно бы замерла в моем сердце. Но пробил час, когда я должна была признать руку, наносящую мне удар.
Я не смогла бы точно описать то превращение, которое совершилось во мне. Мне казалось, что некий голос кричит мне, что я должна переменить все мое существо. На коленях у могилы я умоляла свое дитя, чтобы оно испросило у Бога, призвавшего его к себе, прощения для меня и немного утешения в моем горе. Молитва моя была услышана. Бог оказал мне милость, дав познать его и служить ему; он дал мне мужество смиренно склониться под ударом, поразившим меня, и приготовиться без жалоб перенести новые горести, которыми он, в справедливости своей, сочтет уместным испытать меня в будущем. С того дня Божья воля находила меня покорной и смиренной.
IV
Хотя всякая радость пропала из нашей домашней жизни, нам тем не менее надо было продолжать свои труды, и мы с мужем оба изо всех сил старались найти отвлечение в обязанности не оставаться ни на минуту праздными. Приближался сбор яблок. Урожай обещал быть очень обильным. Сад наш выглядел великолепно; на деревьях было яблок не меньше, чем листьев. Прошлой осенью мы проделали то, что в Бордо называют «обработка», une façon. Эта работа состоит в том, чтобы лопатой перекопать квадрат размером в четыре-пять футов вокруг каждого дерева; здесь этого никогда не делали. Американцы, на самом деле, не имели никакого представления о том воздействии, которое это оказывает на растения. Так что, когда мы им говорили о наших виноградниках, где эту операцию проводят по три раза подряд, нас считали выдумщиками. Но когда весной они увидели, как наши деревья покрываются цветами, они стали считать нас колдунами.
Еще один умный ход принес нам большую известность. Вместо того чтобы покупать для своего сидра новые бочки, сделанные из очень пористого дерева, мы отыскали в Олбани множество бочек от бордо и несколько таких, на которых было написано «коньяк», — они нам были хорошо знакомы. Потом мы обустроили свой погреб с таким же тщанием, как если бы там должно было храниться вино из Медока.
Нам дали на время мельницу для давления яблок. В нее запрягали старого коня двадцати трех лет от роду, которого отдал мне генерал Скайлер. Я еще не рассказывала историю этого коня. Вот она.
Конь этот прошел всю войну, и ему хотели дать умереть своей смертью. Дело к тому и шло, когда наш негр Прайм увидел его на пастбище, еле волочащего ноги; от него остались кожа да кости. Прайм уговорил меня выпросить его у генерала, который был рад нам его отдать даром. Это было великолепное животное чистых кровей, как теперь говорят, но у него совсем не осталось зубов. Прайму пришлось потрудиться, чтобы заставить бедного коня пройти те четыре мили, что отделяли его пастбище от нашей конюшни. Каждый день он стал давать ему смесь вареного овса и маиса, рубленое сено, морковь и т. д. Обилие всех этих лакомств вернуло прекрасному животному молодые силы. Спустя месяц я могла каждый день ездить на нем, а вскоре он уже мог довезти меня до Олбани манежным галопом, ни разу
