у вас, и часы, прежде принадлежавшие моей матери. Он знал от меня, что наш гаагский банкир известил меня о том, что передал эти вещи одному молодому американскому дипломату — я забыла его имя, к счастью для него, — чтобы тот доставил их мне. Но сколько господин де Талейран ни искал этого человека, найти его никак не удавалось. Наконец, однажды вечером, будучи в Филадельфии с визитом у одной знакомой дамы, он услышал от нее о портрете королевы, который господин X. приобрел в Париже и дал ей, чтобы показать знакомым. Она хотела узнать у господина Талейрана, похож ли этот портрет. Едва он его увидел, как сразу же признал, что это мой. Он его забрал, объявив даме, что портрет не принадлежит молодому дипломату. Затем он сразу же направился к нему и без предисловий потребовал у него шкатулку и часы, которые гаагский банкир передал ему вместе с портретом. Молодой человек смутился и в итоге все отдал. Господин де Талейран отослал эти вещи к нам на ферму.
Глава V
I. Известия из Франции: возвращение конфискованного имущества. — Решено возвращаться во Францию. — Сожаления госпожи де Ла Тур дю Пен. — Она дает свободу своим рабам. — II. Отъезд в Европу. — Ожидание в Нью-Йорке. — Капитан Барре, командующий французским военным шлюпом. — «Мария-Хосефа». — Пассажиры. — Корабельная швея. — Прибытие в Кадис. — III. Карантин. — Таможенный досмотр. — Забавное удивление испанцев. — Маленький Юмбер и монахи. — Господин Лэнгтон. — Консул Республики — бывший маркиз. — Как в то время путешествовали по Испании. — Сеньор семи лет от роду. — Бой быков. — IV. Отъезд из Кадиса. — Дом господина Лэнгтона. — Испанский экипаж. — Гостиницы. — Девочка, выбравшая неудачный момент для своего появления на свет. — Нежелание испанцев выступать свидетелями. — V. Крещение. — Собор Кордовы. — Остановка в живописном месте. — Сьерра-Морена. — Города Ла Карлота и Ла Каролина. — Аранхуэс. — Мадрид. — Семейства Лэнгтон и Андилья. — Маршал Периньон. — Мадемуазель Кармен Лэнгтон.
I
Пиза, 14 мая 1843 г.
В конце зимы 1795–1796 годов я заболела корью и чувствовала себя довольно скверно, тем более что была в начале беременности. Мы опасались, как бы Юмбер тоже не заболел, но он не заразился, хотя и спал в моей комнате. Я вскоре выздоровела, и как раз в этот момент мы получили из Франции письма от Бони. Он сообщал, что им с господином де Бруканом совместными усилиями удалось добиться снятия секвестра с Буя.
Была объявлена реституция имущества осужденных. Моя свекровь по соглашению со своим зятем маркизом де Ламетом, действовавшим от имени своих детей, вступила во владение землями Тессона и Амблевилля и домом в Сенте, которые ранее были отобраны властями департамента Нижняя Шаранта. Но когда они подали запрос о снятии печатей с Буя, им отказали, ссылаясь на отсутствие владельца. Они ответили, что владелец поселился в Америке с паспортом и что ни господин де Ла Тур дю Пен, ни я, лично владеющая домом в Париже, не были внесены в список эмигрантов. После многих ходатайств нам была дана отсрочка на год, чтобы явиться лично. В противном случае Буй подлежал продаже как государственное имущество, если только господину де Ламету не удалось бы заявить на него права своих детей как внуков прежнего владельца. В этой связи нам настоятельно советовали вернуться как можно скорее. В то же время, поскольку устойчивость французского правительства тогда внушала еще очень мало доверия, нам рекомендовали не садиться на корабль, направляющийся во Францию, а вернуться через Испанию, с которой Республика только что заключила мир, как представлялось, надолго{149}.
Эти депеши свалились на нас посреди наших мирных занятий, как горящая головня, которая внезапно зажгла в сердцах всех вокруг меня мысли о возвращении на родину, предвкушение лучшей жизни, честолюбивые надежды — в общем, все те чувства, которые одушевляют жизнь мужчин. Я, со своей стороны, испытывала совершенно иные чувства. Франция оставила у меня память только страшную. Я потеряла там свою молодость, порушенную бесчисленными и незабываемыми ужасами. В душе моей уже не было и никогда больше не появлялось никаких других чувств, кроме двух, которые владеют ею безраздельно: любви к моему мужу и к моим детям. Религия, бывшая с той поры единственным движителем всех моих поступков, приказывала мне не ставить ни малейшего препятствия отъезду, который меня страшил и тяготил. Своего рода предчувствие подсказывало мне, что впереди меня ждут новые невзгоды и беспокойства. Господин де Ла Тур дю Пен даже не подозревал, насколько сильно я сожалела, когда назначен был срок нам покинуть нашу ферму. Я поставила лишь одно условие этому отъезду: дать свободу нашим неграм. Мой муж согласился на это и отдал это счастье мне одной.
Эти бедные люди, видя приходящие из Европы письма, уже догадывались о каких-то переменах в нашей жизни и терзались беспокойством и тревогой. Когда я позвала всех четверых в гостиную, они входили туда с дрожью. Джудит, на сносях в ожидании второго ребенка, держала на руках трехлетнюю Марию. Я ждала их там одна. С волнением я им сказала: «Друзья мои, мы возвращаемся в Европу. Что нам делать с вами?» Бедные люди были сражены наповал. Джудит, зарыдав, опустилась на стул; трое мужчин прятали лица в ладонях, оставаясь неподвижны. Я продолжила: «Мы были вами так довольны, что будет справедливо, чтобы вы были вознаграждены. Мой муж поручил мне сказать вам, что он дает вам свободу». Услышав это слово, наши достойные служители были так поражены, что несколько секунд не могли выговорить ни слова. Потом все четверо бросились на колени к моим ногам, восклицая: «Is it possible? Do you mean that we are free?»[23] Я отвечала: «Yes, ироп ту honor, from this moment, as free aslam myself»[24].
Кто мог бы описать волнение души в такой момент! Я никогда в жизни не испытывала ничего, столь милого сердцу. Те, кого я только что освободила, в слезах окружали меня, целовали мои руки, ноги, платье; потом их радость разом прекратилась, и они сказали: «Мы бы предпочли пробыть рабами всю жизнь, только чтобы вы остались здесь».
Назавтра мой муж отвел их в Олбани к судье для церемонии освобождения, manumission, которая должна была проводиться публично. Все негры города собрались, чтобы при ней присутствовать. Мировой судья, который был одновременно управляющим господина Ренсселера, был очень не в духе. Он пытался настоять на том, что Прайму уже исполнилось пятьдесят лет и по закону нельзя его освобождать, не обеспечив ему пенсию в сто долларов. Но
