карантина, продолжавшегося десять дней. Он мог продлиться и гораздо дольше, поскольку один из наших матросов дезертировал и его невозможно было представить для осмотра. Этот человек, француз по национальности, служил прежде на военном шлюпе и был захвачен в плен после сражения. Он узнал одного матроса на борту «Юпитера», с которым мы стояли совсем близко, и поговорил
с ним через рупор. В ту же ночь он вплавь перебрался на «Юпитер», и, когда санитарные служащие на следующее утро проводили смотр, от него оставались только рубашка и штаны. Это было все его движимое имущество. Из-за этого инцидента наш карантин был продлен до того дня, когда подтвердилось, что отсутствующий находится на французском корабле.
Карантин чуть не стоил мне жизни. Весь день к кораблю подплывали торговцы фруктами, и я вместе с госпожой Тиссерандо то и дело спускала на веревке корзину за фигами, апельсинами и земляникой. Такое злоупотребление фруктами вызвало у меня ужасную дизентерию, и я себя очень плохо чувствовала.
Наконец было получено разрешение на свободное передвижение — то, что называется libre pratique. Капитан высадил нас на сушу, и никогда в жизни я не испытывала такого смущения, как тогда. При высадке нас с госпожой Тиссерандо отвели в маленькую комнатку, открывающуюся на улицу, а в это время все наши вещи досматривали с самой преувеличенной строгостью. Наши цветные платья и соломенные шляпки вскоре собрали вокруг огромную толпу людей всякого возраста и состояния; всем, от матросов до монахов, от грузчиков до господ, не терпелось увидеть двух особ, которых они считали, без сомнения, за диковинных животных. Что до наших мужей, то их держали в той комнате, где происходил досмотр нашего багажа. Мы, таким образом, были одни с госпожой Тиссерандо и с моим сыном. Он не боялся и задавал мне множество вопросов, особенно о монахах, которых он прежде никогда не видел. В какой-то момент он воскликнул, когда мимо проходил молодой монах с безбородым лицом: «Oh, Isee now, that one is a woman»[25].
Это нескромное любопытство побудило меня и мою спутницу прежде всего одеться, как одеваются испанки. Еще до того, как отправиться в гостиницу, мы пошли купить себе черные юбки и мантильи, чтобы можно было выходить на улицу, не скандализируя местных жителей. Мы поселились в гостинице, считавшейся лучшей в Кадисе, но тем не менее при виде тамошней грязи я, привычная к американской скрупулезной чистоте, испытала такое отвращение, что охотно вернулась бы на корабль.
Я вспомнила, что одна из сестер бедного Теобальда Диллона, убитого в Лилле в 1792 году, была замужем за английским негоциантом господином Лэнгтоном, жившим в Кадисе. Я написала ему вежливую записку, и он тут же приехал и был с нами очень любезен. Госпожа Лэнгтон находилась тогда в Мадриде у своей дочери баронессы д’Андилья, в сопровождении своей младшей дочери мадемуазель Кармен Лэнгтон. Тем не менее господин Лэнгтон пригласил нас к себе обедать. Он хотел даже поселить нас у себя, но мы не согласились. Я слишком плохо себя чувствовала, чтобы стеснять себя и говорить комплименты. Было договорено отложить обед до первого же дня, когда я почувствую себя лучше.
На следующий день после прибытия мой муж понес наш паспорт на визу к генеральному консулу Франции. Это был некий господин де Роксант, прежде граф или маркиз, превратившийся в ярого республиканца и чуть ли не террориста. Он задал моему мужу множество вопросов и записывал его ответы. Это все очень походило на допрос. Потом, без сомнения, с целью захватить его врасплох, он произнес: «Гражданин! — Тогда еще употреблялось это обращение. — Сегодня мы получили из Франции прекрасные новости.
Этого негодяя Шаретта наконец схватили и расстреляли!» — «Жаль, — отвечал господин де Ла Тур дю Пен, — одним достойным человеком меньше». Тут консул замолчал, подписал паспорт и напомнил нам, что его надо будет снова представить на визу в посольство Франции в Мадриде. Позже мы узнали, каким образом он отрекомендовал нас в Байонне.
В то время Испания, заключив мир с Французской Республикой, распустила большую часть своей армии, вероятно, даже не заплатив солдатам. Дороги кишели разбойниками, особенно в горах Сьерра-Морена, через которые нам предстояло ехать. Путешественники двигались только караванами из нескольких экипажей. Военной охраны не брали — она могла бы оказаться в сговоре с разбойниками, которые прежде были солдатами, — но те путешественники, которые ехали верхом вместе с караваном, вооружались до зубов. В составе каравана было обычно от пятнадцати до восемнадцати крытых повозок, запряженных мулами.
Таким образом мы и выехали из Кадиса. Мы с моим мужем и сыном занимали одну такую повозку — сагго — и ехали все, лежа вдоль нее на своих матрасах с корабля. Под нами, на полу повозки, находился наш багаж, покрытый слоем соломы, которая также заполняла промежутки между сундуками. Кровля, искусно сплетенная из тростника и прикрытая просмоленным полотном, защищала нас от солнца днем и от сырости ночью, так как во многих случаях мы предпочитали ночевать в повозке, а не в гостинице.
Но я забежала вперед, говоря о нашем отъезде, потому что мы пробыли в Кадисе восемь дней. Каждый вечер мы гуляли над морем по красивому променаду Аламеда, где можно было вдохнуть немного свежего воздуха после целого дня жары в 35 градусов. Мой маленький Юмбер сопровождал меня, и однажды мы повстречали юного сеньора семи лет, в расшитом шелковом парадном кафтане, при шпаге, с напудренным лицом и шляпой под мышкой. Мой сын смотрел на него с большим удивлением, спрашивая себя, не одна ли это из тех ученых обезьянок, на которых я водила его смотреть в Нью-Йорке, а потом воскликнул: «But, it is a real boy, or isit a monkey?»[26]
Незабываемым зрелищем для него, как и для меня, стал великолепный бой быков в день Святого Иоанна. Этот испанский национальный праздник так часто описывали, что я не буду здесь это делать. Цирк был огромен и вмещал не менее четырех-пяти тысяч человек, которые сидели на расположенных уступами скамьях и были укрыты от солнца натянутым полотном, наподобие велума в римских амфитеатрах. Насосы постоянно смачивали это полотно, разбрызгивая очень мелкий дождик, который не проникал через него насквозь. Поэтому, хотя зрелище началось после полуденной мессы и продолжалось до заката солнца, я не помню, чтобы в какой-то момент я страдала от жары.
Было заколото десять быков, таких прекрасных и породистых, что каждый из них составил бы состояние американского фермера. Матадор, красивый молодой человек двадцати пяти лет,
