новости и знакомые; уверен, что назавтра никто из них меня бы и не узнал несмотря на сегодняшние контакты. Лишь один из них, услышав мою фамилию, выразил мне сердитый протест за то, что в моем сценарии «Процесс», фрагмент которого опубликован в «Огоньке», я использовал его фамилию, назвав ею одного из героев — подсудимого. Фамилия действительно редкая, но я полагал, что она принадлежит не только ему, он же увидел в этом злые козни врагов демократии и даже звонил по сему поводу на «Мосфильм». Я заверил его, что врагом демократии не являюсь, и пообещал в дальнейшем, в фильме, фамилию персонажа изменить.
Знаковые фигуры жили по своим законам, у них был свой круг общения, они встречались на балах... прошу прощения, перепутал век — на приемах, банкетах, юбилеях, где мелькали одни и те же лица — их! Это замечательно продолжилось уже и в наши дни: откройте газету «Коммерсантъ», там есть постоянная рубрика «Светская жизнь» — вы увидите лица сегодняшних знаменитостей, изо дня в день опять-таки одних и тех же. Это уже отчасти и культовые, как их назвали, а не просто знаковые фигуры, то есть рангом повыше. (Иной раз вздрагиваешь при описании яств, на что также охочи наши светские хроникеры, при том, что на соседней странице — о голоде в армии и невыплатах учителям. Но это, наверное, вечный неразрешимый вопрос.)
Я делал для себя невероятные открытия: честолюбие, оказывается, движет людьми в гораздо большей степени, чем можно предположить. Надо же! Этим свойством человеческой натуры, прежде у нас не таким явным, объясняются даже события истории, а в повседневной жизни — поступки, решения, нравственный, а то и политический выбор: почему, в самом деле, Х подался в ту сторону, а не в эту. Мы-то думали и гадали!..
Его место — на подиуме. Так он устроен, так захотел.
Спрашивается, зачем?
Что это за счастье такое, что за страсть — быть всегда на виду, на возвышении? Азарт спортсмена?
Добежать первым, обойдя второго и третьего?
Сделать свое имя известным среди тысяч неизвестных имен и лиц. Засветиться — вот оно опять новое словечко, новый глагол. Или так еще: раскрутиться. Телевизионный век, перевернувший всю жизнь рода человеческого, открыл перед честолюбцем еще и такую перспективу: сделать знаменитым не только имя свое, но и физиономию.
Клянусь, я этого никогда не мог понять. Честолюбие поэта, режиссера, тем более артиста еще объяснимо. Но поэт никому ничего не обещает кроме стихов. Он так и пишет: «Желаю славы я», добавив, правда, с какою именно целью: «чтоб именем моим твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною окружена была, чтоб громкою молвою всё, всё вокруг тебя звучало обо мне». Понятно.
Другой поэт, напротив, видит благо в том, чтобы «окунаться в неизвестность и прятать в ней свои шаги, как прячется в тумане местность, когда в ней не видать ни зги». Это стихотворение начинается словами: «Быть знаменитым некрасиво». А ведь и впрямь некрасиво. Как точно сказано!
Это — поэты, художники. А что же люди с политической сцены? Ведь ими движет, надо понимать, не «желание славы», не самоутверждение, а что-то совсем другое, связанное со справедливым устройством жизни. Они популярны потому только, что обещают нам это и больше ни почему. Ну, у кого-то, наверное, хорошо подвешен язык. А у кого-то уже и харизма — знак качества, также запечатленный в новом словаре. Но ведь все это — в заботах об общем благе.
Какое ж тогда, стало быть, честолюбие?
Тут чудилась какая-то фальшь, подмена. Об общем ли благе речь, нашем с вами, или о своем?
Честолюбие подозрительно.
Мысли эти пришли мне в голову не сейчас; только тем они, пожалуй, и интересны. Процитирую запись из дневника, неуклюжую, но зато подлинную, по свежим следам:
«1.04.88. Какая нетерпимость, упоение властью, неутоленное до сих пор смешное тщеславие... Странная вещь: время стало лучше, а люди хужеют».
Еще:
«26.07.88. Кто похитрее — наладились, приспособились. Были людьми застоя, стали людьми прогресса. Как эти заграничные плащи с двумя вариантами верха и подкладки на каждый сезон: выворачиваешь наизнанку и носишь».
Теперь уже и не вспомню, что и кто конкретно имелся в виду; ясно, что впечатления были почерпнуты на этот раз в родном союзе, где друзья секретари, призванные, как я понимал, к бескорыстному служению идеалам, обрастали постепенно должностями и некоторыми благами, недоступными простым смертным, и частично впадали в грех честолюбия.
Так я рассуждал наедине с самим собой, делая все новые отрезвляющие «открытия» — разумеется, в кавычках.
Мои коллеги и впрямь превращались в генералов, и сам я тоже, наверное, этого не избежал, если посмотреть со стороны, и это на самом деле не должно было шокировать, потому что в нормальной жизни идеальное переплетено с низменным, а проще говоря, люди не работают «за так». Презираемые нами с детства шкурные интересы есть на самом деле реальные живые интересы живых людей. Так в нормальной жизни.
Наверное, в жизни ненормальной что-то больше греет душу. Что уж тут поделаешь — наступала нормальная. Все становилось на свои места.
Свобода — это не абстракция. Это прежде всего свобода быть самим собой. Вот еще одно из моих «откровений». Люди перестали притворяться и, как ни печально, хужели на глазах. (Или все-таки «худшели», как правильнее?)
Свобода — это то, чем пользуются все без разбора, а не только достойные, честные и талантливые. Вы хотели свободы?
Запись в дневнике. 1.04.88. В «Знамени» — Константин Симонов, «Глазами человека моего поколения». Читаю взахлеб. Близко и интересно. Пишет все честно — как есть, как было. Дневники, не предназначавшиеся для скорого опубликования. Написанные человеком, знавшим, что дни его сочтены. Исповедь. Всё до конца.
И все равно — не свободен. Как это страшно. Даже в такой час.
Все в том же мире фальшивых ценностей — Сталинских премий, разговоров в ЦК и вокруг ЦК, опутан всем этим и хочет прорваться, так и чувствуется, к чему-то подлинному, высшему — не может. Даже перед лицом вечности.
Пишет, что у него шесть Сталинских премии, пять — за дело, а одной он стыдится — за пьесу «Чужая тень». А значит, за «Русский вопрос» не стыдится...
И все эти безумные игры — сборища у Сталина по поводу Сталинских премий: кому давать, кому не давать, и простить ли писателя Злобина за его грехи и т. д. — в подробностях и на полном серьезе. Вместе с тем и немало честного и разумного по поводу тех
