публичное отречение. И обычно отпускали пленника, если тот выбирал позор. При этом от сломленного человека могли даже не требовать «сдать» бывших товарищей{852}. Не предательство нужно было китайской полиции, а «потеря лица» коммуниста. Многих раскаявшихся даже брали затем на работу, более того — поручали им исключительно ответственные участки. Все знали: опозоривший себя человек будет особенно рьяно выслуживаться.
Урегулировав внутриармейские отношения, Мао мог теперь вновь сконцентрировать внимание на политических вопросах. Стремительно развивавшаяся ситуация в стране и мире требовала пристального внимания. Обострение борьбы с «правыми» в ВКП(б), связанное с началом сплошной коллективизации в СССР, привело, естественно, к радикализации не только политики Коминтерна в крестьянском вопросе в Китае, но и всей тактической линии ИККИ в национально-освободительном движении. Проявилось это уже в решениях 10-го пленума Исполкома Коминтерна, состоявшегося в Москве в июле 1929 года. Резолюции этого форума были буквально заострены против «правой опасности», якобы грозившей всем коммунистическим партиям. С точки зрения участников пленума, главной ошибкой «правых» было то, что они отказывались видеть «симптомы нового революционного подъема» в мире. Иными словами, «плелись в хвосте» революционных масс.
Решения пленума, полученные в Шанхае в конце сентября, вызвали замешательство в ЦК КПК. Очевидец рассказывает: «В памяти были еще свежи [воспоминания о] путчизме… возмущенные критики по поводу этой линии по-прежнему звучали в ушах… На первых порах большинство Центрального комитета склонялось к осторожной интерпретации этой директивы Интернационала. Они боялись, что если истолкуют ее в чуть более левом духе, все кончится тем, что их головы опять разобьют о стену. Обсуждая текст резолюции с нами, Чжоу [Эньлай] никак не мог решить, как его понимать. Мы вновь и вновь возвращались к слову „подъем“ и даже изучали русский текст». Китайцев смущало это русское слово, имеющее двойное значение — «находиться наверху» и «подниматься»{853}. Они хотели быть абсолютно уверены, что на этот раз русские хозяева не придерутся к ним. А вдруг Исполком Коминтерна осудит их теперь не за «путчизм», а за пассивность? Ведь 10-й пленум ясно назвал «правую опасность» главной в международном коммунистическом движении.
Вот какая обстановка сложилась в руководстве китайской компартии к началу 1930-х годов. Ни о какой самостоятельности КПК говорить тут просто не приходилось! Полная финансовая зависимость от Москвы парализовала вождей коммунистического движения. В лучшем случае они могли себе позволить выступать против представителей Коминтерна в Китае, но никогда против Кремля. Ведь суммы, перечислявшиеся в Шанхай по каналам ИККИ (в основном через его специальный Отдел международной связи), неуклонно росли. В конце 1920-х – начале 1930-х годов речь шла уже о сотнях тысяч и миллионах рублей и долларов. Так, к 1930 году на подготовку китайских революционеров в специально созданном в 1925 году в Москве Университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (УТК, в 1928 году переименован в Коммунистический университет трудящихся Китая — КУТК) советская сторона потратила пять миллионов рублей{854}. Только за семь месяцев, с февраля по сентябрь 1930 года, ЦК компартии получил из Москвы более 223 тысяч мексиканских долларов (ходили в Китае наравне с юанями, обменивались один к одному), а в октябре — еще 10 тысяч американских долларов{855} (американский доллар в то время равнялся уже 3,6 юаня). В то же время, в 1930 году, ЦК КСМК получил из тех же источников 70 тысяч юаней, а китайское отделение МОПР (Международная помощь борцам революции), специальной коминтерновской организации, оказывавшей поддержку семьям коммунистов-подпольщиков и арестованным революционерам, — 11 тысяч 400 юаней{856}. Как же тут можно было ослушаться Москву!
После тщательного обсуждения материалов пленума Центральный комитет КПК 8 декабря 1929 года издал циркуляр за № 60 «О практическом осуществлении тактики вооруженной защиты СССР», в котором определил контуры новой, агрессивно наступательной, революционной политики. Вожди КПК явно стремились быть «святее папы римского» (в нашем случае — Сталина), а потому потребовали от всех членов партии «способствовать подъему революционной волны» путем сочетания вооруженной борьбы в сельских районах с новыми восстаниями в городах. Целью этих координированных акций должен был стать «захват крупнейших центров страны». Главный вклад в разработку этого циркуляра внесли Ли Лисань и Чжоу Эньлай — наиболее авторитетные на тот момент вожди. Генеральный секретарь Сян Чжунфа, как всегда, вялый и безынициативный, послушно шел у них на поводу.
А тем временем «правильность» установок 10-го пленума, похоже, подтверждалась всем ходом мирового развития. К тому моменту, когда ЦК принял свой циркуляр, и в Китае, и в мире в целом произошли события поистине грандиозные. В конце октября 1929 года рухнула Нью-Йоркская биржа. Великая депрессия, поразившая вскоре капиталистический мир, вселила во всех коммунистов новые надежды. Казалось, предрекавшийся Марксом и Лениным неизбежный крах мирового капитализма начал стремительно приближаться. Самым непосредственным образом экономический кризис сказался и на китайской экономике. Стали закрываться промышленные предприятия, резко возросла безработица. Катастрофически взвинтились цены, увеличилась нищета, возросло имущественное неравенство. В дополнение ко всему обострилась борьба различных олигархических группировок. В сентябре 1929 года против Чан Кайши выступил знакомый нам генерал Чжан Факуй, а через месяц — маршал Фэн Юйсян. Гоминьдан раскололся: помимо прочих фракций в нем образовалась относительно крепкая группировка «реорганизационистов», потребовавшая немедленного реформирования партии. Лидером ее стал Ван Цзинвэй. В этой ситуации Коминтерн сделал вывод о том, что в Китае наблюдается «начальный момент революционного подъема».
В середине декабря в Шанхае получили новую директиву Москвы — письмо Политсекретариата ИККИ, которое было составлено еще 26 октября, как раз тогда, когда мировой финансовый рынок начало лихорадить. Новая директива подлила масла в огонь, призвав лидеров партии срочно обратить внимание на «обострение всех противоречий» в Китае. В письме подчеркивалось, что страна вступила «в полосу глубочайшего общенационального кризиса», характерной особенностью которого является «оживление рабочего движения, вышедшего из состояния депрессии после тяжелых поражений 1927 г.». В этом авторы документа видели «верный и существенный признак растущего подъема» революционного движения, а потому требовали от КПК «начать готовить массы к революционному свержению власти буржуазно-помещичьего блока, к установлению диктатуры рабочего класса и крестьянства в форме советов, активно развертывая и все более расширяя революционные формы классовой борьбы (массовые политические стачки, революционные демонстрации, партизанские выступления и т. д. и т. п.)». Заканчивалось письмо угрожающе. «Главной опасностью внутри партии в настоящее время, — говорилось в нем, — являются правые оппортунистические настроения, ведущие… к недооценке значения крестьянской войны, недооценке и торможению революционной энергии и инициативы, умалению самостоятельной и руководящей роли пролетариата и коммунистической партии»{857}.
Рьяно взявшись за выполнение этих указаний, Центральный комитет КПК, однако, перестарался. В конце февраля он выступил с новым циркуляром —
