Дэвид убедил Робина воспользоваться услугами Мэйсона, указывая на его страх отстать от жизни. «Он говорил: “Ты не интересен молодежи, молодому поколению. Они тебя не понимают. Тебе нужен новый, свежий материал”, – рассказывала она. – И он привлек в это дело своего сына.
Как по мне, Робину никогда не нужен был автор. Он великолепен. Как можно сказать Робину, что он должен делать или говорить? Надо его просто оставить в покое. Он же гений. Но у каждого свое мнение». Однако под внешней оболочкой его шуток, концерт на самом деле был его исповедью, которую Робин пытался воплотить в своем выступлении. Как он потом позже признавался, он верил, что зрители, которые были в курсе его проблем, придут на концерт, чтобы хотя бы просто посмотреть на него. «А ты еще жив, – говорил он, удовлетворенно посмеиваясь. – Спасибо, что пришли. Очень приятно. Замечательная аудитория».
Кроме того, Робин задавался вопросом: «А сколько еще ты можешь дать? Не много. Вот и все».
Примерно через пятнадцать минут после выхода на сцену Робин выступил с длинным монологом, приоткрывшим окно в его жизнь, он рассказал об операции, рассказывал о симптомах и исследованиях. «Ангиограмма – это когда они добираются к твоему сердцу через пах, – объяснял артист, – и кто бы знал, что путь к сердцу мужчины лежит через пах? Сейчас многие женщины скажут, что и раньше об этом знали». Еще он рассказал, почему хотел выбрать свиной клапан: «Так сразу же прививаешься от свиного гриппа. А из побочных эффектов лишь то, что ты умеешь находить трюфели, а это же здорово».
Еще Робин четко осознавал все ошибки, которые он допустил в своей кинокарьере, и облек это в шутку о системе навигации в своей машине: «Я ехал по мосту Золотые ворота и был уже посередине, как навигатор говорит: “Поверните направо” Что? Здесь же некуда. А машина: “Ты серьезно, Робин?”»
Уильямс был очень осторожен относительно рассказов о разводе, никогда не упоминал Маршу по имени и шутил на эту тему не напрямую: «В браке я узнал такое правило: за ранний вывод средств и внесение средств на другой счет существует наказание. Помните это».
Но когда примерно через час выступления Робин перешел к теме алкоголизма, то стал выступать с удвоенной силой. Он жестоко высмеивал свое поведение в разгар его зависимости, высмеивал безответственный эгоизм алкоголика и сделал короткое, но резкое выступление о предупреждающих признаках алкоголизма: «Пропив всю ночь, ты просыпаешься полностью одетым: “Ого, кто-то наложил мне в штаны!”»
«У алкоголиков есть внутренний голос, который говорит, что мы можем пить, – продолжал он. – Это тот же голос, который, когда вы поднялись на вершину здания и смотрите по сторонам (преходит на тихий скрипучий голос), говорит вам: “Прыгай! Ты умеешь летать!”» Даже на рекламных плакатах были написаны шутки, будто позаимствованные с собраний «двенадцатиступенчатой системы», как, например, строчка на его официальном плакате тура, где написано, что алкоголик «нарушает правила быстрее, чем они могут его унизить».
При ближайшем рассмотрении заметно, что Робин не говорил о себе. «На меня это похоже, – объяснял он, – но это не совсем про меня. Все основано на происходившем, но было ли это реально? Нет. Я защищаю остальных? Возможно. У меня не хватает смелости говорить об этом в открытую. Вот в комнате с алкоголиками без проблем».
Робину очень нравилась одна шутка, основанная на личном опыте, где он рассказывал, как опуститься на самое дно. Он говорил: «Алкоголики ждут-не дождутся, чтобы насрать на всех, на семью, на друзей». Выставляя средние пальцы, как заточенные лезвия, он восклицал: «Мы кричим: “Да пошли вы! Пошел ты! Пошел ты! Иди на…! Пошел на…!” А потом неожиданно он показывает этот палец сам себе и тихим голосом говорит: «“Мне крышка”».
После того, как Робин во время тура несколько раз в разных городах произносил эту шутку и каждый раз после нее была тишина, он говорил: «Наступал момент, когда все зрители говорили: “Ох!”, а я думал: “Вот это момент”».
Опираясь на свой опыт, Робин говорил: «Надо сдаться. Именно в этот момент еще есть надежда. Вот что странно, когда ты совсем один. Именно в этот момент приходит помощь».
Честность Робина на сцене вдохновляла его поклонников на взаимность, например в Атланте после концерта ему вручили записку, в которой говорилось: «Спасибо за спасение. Вы великий человек, вы отдаете себя другим. У меня сын умер от рака, без вас я бы с этим не справился.
Помните, я за вами в ад пойду, чтобы вытащить вас оттуда. Если вам это будет нужно. Я вас люблю! Знаю, что вы это слышите постоянно, но вы были здесь для меня». Такое обожание льстило Робину, но одновременно и пугало – не то, чтобы он боялся, что все эти люди будут очень многого от него ожидать, но он боялся их подвести. «Да кто я такой? – спрашивал Робин сам себя, громко и радостно засмеявшись. – Почему вы ко мне за советом обращаетесь? Идете ко мне? Нет ли кого-нибудь более опытного?»
Он вспоминал своего друга Ричарда Прайора, чьего уровня страданий он еще мог достичь, но вот что касается правдивости, тот был не досягаем. «Прайор – самый честный человек во всем комедийном мире, – говорил он. – Он буквально говорит о смерти, находясь в больнице после того, как сжег себя заживо. Он покрыт льдом, от него идет пар, и тут санитар: “Эй, Ричард, как насчет последнего автографа?” Он смеялся над тем, что умер и воскрес».
Робин знал, что честность может быть опасной. «Постоянно честные люди пугают, – говорил он. – “Ты толстый”. “Спасибо”. Но когда он опять переключался на тему трезвости и честности, то обязан был быть откровенным: Единственное лекарство – сказать: “Ты же такой”. Я знаю, кто я».
Тур «Орудие саморазрушения» завершился в конце 2009 года, после него казалось, что Робин обрел чувство спокойствия и порядка. Несмотря на то, что фильмы с его участием оставались практически незамеченными, он был счастлив в Тибуроне, где мог снова общаться с людьми, которых не видел долгие годы. «Наши взаимоотношения восстановились после его развода с Маршей, – рассказывала Валери. – У нас было активная и интересная переписка. Все было очень мило, но деликатно, без какой-либо романтики. Все основывалось на глубокой любви и заботе. Он мог вернуть любовь, думаю, это было бы красиво».
Робин стал завсегдатаем театра Трокмортон в долине Милл. Порой он, когда чувствовал настроение, выходил на сцену и выступал, а порой просто сидел в осветительной будке и насвистывал что-нибудь, наблюдая
