блуждающие по сцене, разговаривающие и в течение спектакля обретающие все больше сознания». Актер заодно пошутил: «На мне столько волос, что я буду отличным тигром».
За более чем тридцатилетнюю карьеру это был первый дебют Робина на Бродвее (не будем брать во внимание стендап концерт в 2002 году); ближе всего к этому была его роль в постановке «В ожидании Годо» Стива Мартина в 1988 году. Для сравнения Робин говорил, что «Bengal Tiger at the Baghdad Zoo» (Бенгальский тигр в багдадском зоопарке) «похож на Беккета, но еще мрачнее, что будет сложно сыграть». Мосес Кауфман, руководивший постановкой в 2009 и 2010 годах, а также на Бродвее, позвонил Робину по телефону, чтобы познакомиться с ним. Кауфман вырос на сериале «Морк и Минди», который показывали и в Венесуэле, поэтому побаивался Робина, но нашел его скромным, открытым и простым в работе. «Перед тем как повесить трубку, – вспоминал Кауфман, – он сказал: “Окей, босс. Я еще раз пробегусь по пьесе. Давай встретимся и все обсудим”. Он назвал меня боссом. Это было очень трогательно». В личной беседе у него дома в Тибуроне Робин объяснил Кауфману, что на его решение участвовать в постановке сильное влияние оказали поездки на Средний Восток. «Он много времени провел с солдатами, – рассказывал Кауфман. – Играл для них, видел, через что пришлось пройти этим детям. Он чувствовал, что это единственная постановка, которая за него может рассказать об этих парнях, потому что главные герои перенесли столько страданий».
Робин Гудман, ведущий продюсер бродвейской постановки, тоже познакомилась с Робином и Сьюзан во время работы с ним, и ей показалось, что его заинтересованность в этой пьесе намного глубже. Робина, считала Гудман, привлекала сама тематика: «Давление войны схоже с давлением, идущим от смерти, а в некоторых случаях это вообще совпадает. Сама пьеса о моральных качествах в условиях напряженной военной обстановки. Было в этой пьесе и роли что-то, что заставляло задавать вопросы на тему, почему мы живы и как мы себя в моральном плане ведем в таких ситуациях». «А теперь, после того как Робин перестал пить, перенес операцию на сердце и у него появилась Сьюзан, он наконец сделал хороший выбор, – говорила Гудмен. – Он стал о себе заботиться».
Гудман считала, что Сьюзан на данном этапе жизни Робина была для него идеальной парой – она была его другом, попутчиком и обладала своими творческими талантами. Гудман настолько нравились картины Сьюзан, что она даже приобрела себе одну, это была работа маслом. Гудман говорила, что это «картина бушующего моря во время шторма. В ней было что-то дикое, что мне особо нравилось. В ее картинах были эмоции».
Для Робина пьеса была рискованным предприятием, ему нужно было по меньшей мере пять месяцев оставаться в Нью-Йорке, начиная с репетиций и до самого выхода, а также возможного включения в список номинантов на премию «Тони», и в этот временной промежуток он бы не смог сниматься в других фильмах или проектах из-за отсутствия времени. Существовал риск, что пьесу будут ставить дольше, если она будет пользоваться успехом, или же наоборот закончат ставить ее раньше, если что-то пойдет не так. Кроме подготовки в Джульярде, Робин понятия не имел о театральном бизнесе, в особенности как он функционировал в 2011 году.
Но с помощью этого предложения он понял, чем хочет заниматься как актер, как он хочет двигаться по жизни и какие люди должны его окружать. Понимая, что ему придется расстаться со Сьюзан на долгое время, пока он будет в Нью-Йорке, Робин решил сделать ей предложение перед тем, как уехать из Тибурона, они не сразу назначили дату свадьбы, но решили, что Сьюзан будет приезжать к нему в Нью-Йорк каждую неделю, пока он занят в пьесе.
В феврале Робин усердно принялся за работу. Кауфман вспоминал: «Когда пришел дизайнер по костюмам и снял с него мерки, он ему сказал: “Окей, спасибо, босс”. Я ему: “Эй, а ты всех называешь боссами? И не вкладываешь в этого ничего личного?” Я все время шутил над ним: “Тогда и я буду называть тебя боссом”. Это стало дежурной шуткой».
В репетиционном зале все обратили внимание, что Робин был не важной суперзвездой, а любопытным мастером, допоздна засиживающимся за работой. «Его интересовала вся пьеса, он был готов к сотрудничеству, – говорил Кауфман. – Что бы я ему не сказал, первое, что он произносил, было: “Очень интересно. Давай попробуем”. Это не значит, что он со всем соглашался. Но мы это обсуждали, оба готовы были исследовать. Он всегда был готов узнавать что-то новое, его завораживал процесс. Он был востребованным актером, и это приносило ему много радости».
К моменту начала предварительных показов пьесы 11 марта в театре Ричарда Роджерса Робин был уже готов, отлично знал свой текст и всячески подавлял желания шутить и импровизировать. «Он никогда не импровизировал, – рассказывал Кауфман. – Всегда говорил по написанному Радживом тексту. Слово в слово. Вопрос импровизации не встал ни разу, это даже не обсуждалось». Сьюзан, наблюдавшая за его работой на протяжении восьми недель по два спектакля в день по средам и субботам, была поражена его способностью усваивать и запоминать материал. «Он всегда был на высоте, – говорила она. – График работы был напряженным, а способности его памяти неограниченные».
Потихоньку Робин начал открываться своим коллегам, в том числе Ариану Моайеду, сыгравшему роль переводчика с иракского, работавшего на американских солдат, чья гримерка была напротив гримерки Робина. «Во время антракта Робин иногда проскальзывал в свою комнату, прикрывал не до конца дверь и спрашивал: “Ну как тебе сегодняшний вечер, босс?” – вспоминал Моайед. – А я отвечал: “Неплохо”. «Ты заметил, что я попытался сделать в первой сцене?» В итоге Моайед понял, что от него требовалось Робину, когда он об этом спрашивал: “Ну конечно, он такой же, как мы, ему нужно признание, – говорил он. – Для зрителей, увидевших эту пьесу дважды, может, и не было никакой разницы. Но для нас каждая мелочь имела значение. Дорабатывая эти мелочи, мы все создавали искусство. Совершенствовали, совершенствовали и совершенствовали. Но оно все равно никогда не было идеальным”».
По мере работы над постановкой Моайед постепенно погрузился в мир Робина, где трезвость и благотворительность были неразрывно связаны. После одного из спектаклей Моайед сказал: «Ко мне подошел парень, весь в татуировках и с ирокезом, примерно лет двадцати семи. Я поздоровался, но не знал, кто он. Парень был очень любезен. Я его спросил: “К кому ты тут пришел?” А он ответил: “Робин – мой спонсор. Он
