главная победа»[976]. В семидесятые годы песни Высоцкого отражали не только злость обманутого поколения, но и усталость русского общества, десятилетиями принимавшего смертельные удары истории.
Слушателями песен Высоцкого была целая армия интеллигентов, не желавших становиться диссидентами, но вместе с тем страдающих от мертвящего застоя советской жизни. Они уже понимали, что их прежние идеалы были ложью и фасадом для чудовищных преступлений. В то же время обаяние и очарование Высоцкого выходили далеко за пределы культурных интересов интеллигенции. Вплоть до конца семидесятых пластинки с песнями Высоцкого в Советском Союзе официально не издавались и не продавались, но благодаря магнитиздату их знали и слушали все без исключения – все взрослое население Союза. Его песни знали наизусть и пели их при любом случае – в кругу друзей, на свадьбах и похоронах. Среди его поклонников были ученые, профессора, писатели, колхозники, рабочие, шахтеры, моряки, служащие, таксисты, даже уголовный мир. Певцу покровительствовал глава КГБ Юрий Андропов. В Восточной Европе, от Польши до Чехословакии, где русских ненавидели как оккупантов, интеллигенты слушали его песни.
Распад духа интеллигенции и ее фрагментация после 1968 года лишь усилили страхи бывших левых, особенно евреев, опасавшихся, что на смену старой коммунистической утопии придет злобная, агрессивная форма русского национализма. И в самом деле, антисемиты на правом фланге литературного истеблишмента распространяли свое влияние, в том числе и среди партийных бонз и чиновников. В литературе произошел стремительный взлет писателей-деревенщиков, прославившихся еще в шестидесятые годы благодаря публикациям в «Новом мире» Твардовского. В семидесятые годы они встали на позиции ностальгического консервативного национализма[977]. Деревенщики – Виктор Астафьев, Василий Белов, Юрий Бондарев, Валентин Распутин, Владимир Солоухин, Владимир Чивилихин, Петр Проскурин, Сергей Залыгин – писали о жизни и тревогах крестьянских детей, ставших интеллигентами и с ужасом всматривающихся в жизнь разрушенной деревни. На городскую жизнь деревенщики смотрели с неприязнью, на городских интеллигентов – с презрением, оставаясь равнодушными и враждебными к их «западным» ценностям. Романы и повести деревенщиков грешили неважным стилем, но вызывали мощный эффект узнавания и сопричастности у миллионов русских читателей, вышедших из деревни[978].
В партийном аппарате и в КГБ шла подковерная борьба между консерваторами, стремившимися сделать ностальгический русский национализм частью официальной идеологии, и просвещенными аппаратчиками, которые считали это явление реакционным и опасным. Действие одной стороны вызывало противодействие другой. В ноябре 1972 года Александр Яковлев, исполняющий обязанности заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС, опубликовал в «Литературной газете» большую статью «Против антиисторизма», где обрушился с критикой на группу ведущих русских патриотов-почвенников, журналистов и философов. Яковлев принадлежал к группе партийных интеллектуалов. Сам из крестьян, ветеран войны и успешный партийный карьерист, Яковлев в годы «оттепели» был послан по обмену в магистратуру Колумбийского университета в США. Американские впечатления не подорвали его наивную марксистскую веру, но и не пропали даром. Несмотря на свои «правильные» корни и происхождение, главный советский пропагандист Яковлев начал симпатизировать левому авангарду в советской культуре. Его статья вызвала ярость в аппаратной среде. В 1970-е годы, по словам историка Николая Митрохина, «большинство в партийном аппарате, включая членов Политбюро, в той или иной степени разделяли этнонационалистическую мифологию». Брежнев, однако, не хотел встревать в споры между «почвенниками» и «западниками» – ему хватало проблем с интеллигенцией. К тому же Яковлев не входил в круг лояльных ему чиновников. В результате главу советской пропаганды отстранили от работы в партийном аппарате и отправили послом в Канаду[979].
В то же время Брежневу и его коллегам в Политбюро не нравилось, что русские националисты бросали вызов монополии партии в культурной политике. В 1979 году в журнале «Наш современник», в редакции которого заправляли люди этого направления, был опубликован роман Валентина Пикуля «Нечистая сила» о годах, предшествующих русской революции. В центре романа был Григорий Распутин, а сам роман воспроизводил все откровенные антисемитские стереотипы белой эмиграции, согласно которым революция была не что иное, как результат еврейского заговора. Роман дал повод председателю КГБ Юрию Андропову заявить на Политбюро, что «под лозунгами защиты русских национальных традиций» родилось новое антисоветское движение, потенциально более массовое и более опасное, чем «так называемые правозащитники, уже потерпевшие поражение и дискредитировавшие себя в глазах общественного мнения». Андропов указал на связь между русскими националистами и русской эмиграцией и «западными спецслужбами». По данным информантов КГБ, писатель-националист и редактор журнала «Человек и закон» Сергей Семанов в разговоре с друзьями якобы сказал: «Мирный период борьбы за души завершен. Мы должны принять революционные методы борьбы. Иначе мы проиграем»[980]. Семанов был уволен с поста редактора журнала – это стало предупреждением другим официальным патриотам, которые уже чувствовали себя неприкосновенными и занимали посты в многочисленных журналах и издательствах[981].
В декабре 1979 года советские войска вошли в Афганистан. В очередной раз история преподала интеллигенции урок – и интеллигенция опять оказалась беспомощной перед лицом вооруженной силы. Голос протеста против вторжения подала лишь горстка диссидентов во главе с Андреем Сахаровым. В феврале 1980 года Сахаров был лишен всех государственных наград и сослан в закрытый для иностранцев город Горький (Нижний Новгород). В адрес правительства пошли сотни телеграмм в поддержку афганской авантюры, в том числе от лояльных режиму представителей советской интеллигенции. Академия наук под давлением властей осудила Сахарова, хотя официально исключать его из числа своих членов не стала. Большинство коллег Сахарова, даже те из них, кто уважали ученого и восхищались им, сочли, что на сей раз он зашел слишком далеко. Вторжение в Афганистан лишь оправдывало в их глазах неизменную природу власти и общества в России и необходимость укрыться от беспросветности в своих оазисах.
Для просвещенных партийных аппаратчиков Афганистан стал громадным шоком. Решение отправить войска в страну гор и кишлаков во имя «спасения социализма» было верхом абсурда, и к тому же приняла его узкая группа в Политбюро втайне от экспертов и вопреки мнению советских военных. В своем дневнике Анатолий Черняев записал: «Думаю, что в истории России, даже при Сталине, не было еще такого периода, когда столь важные акции предпринимались без намека на малейшее согласование с кем-нибудь, совета, обсуждения, взвешивания. Мы вступили уже в очень опасную для страны полосу маразма правящего верха, который не в состоянии даже оценить, что творит и зачем. Это даже не отчаянные броски вслепую от сознания безнадежности положения общества, а просто бессмысленные инерционные импульсы одряхлевшего и потерявшего ориентировку организма, импульсы, рождаемые в темных углах политического бескультурья, в обстановке полной атрофии ответственности, уже ставшей органической болезнью»[982]. Еще одна причина для гнева
