капитана на адмиральский корабль. Взятый у неприятеля корабль именовался “Принц Карл”, он имел 64 пушки, с 520-ю человеками экипажа, 100 кирасиров и 12 пехотинцев. На нем находилось 6000 сухопутных войск с запасом провианта на 4 месяца. На сдавшемся корабле было 65 убитых и 11 раненых{V}. Один из наших капитанов фрегата Гревенс получил командование этим призом, с приказанием его привести по возможности скорее в такое состояние, чтобы он мог следовать за эскадрой. Фамилия капитана пленного корабля была кавалер Сальстед.
Адмирал Егор Егорович Тет
Когда его привели к адмиралу, то он хотел отдать шпагу, но последний ему вернул ее, восхваляя его храбрость и блестящее поведение.
В своем рапорте Императрице адмиралу Чичагову пришлось лишь восхвалять действия адмиралов, капитанов и экипажей. С нашей стороны, благодаря порывистому ветру, мы потеряли весьма мало людей; оказалось всего 20 убитых и 16 раненых на всей эскадре{VI}.
В тот же день капитан Тет был послан для наблюдения за движениями неприятеля. В 8 часов вечера ему дали приказание приблизиться к кораблям, севшим на мель у оконечности острова Вульфа, постараться их снять, а в случае невозможности, взять к себе экипаж и что мыслимо, спасти из материальной части, но если неприятель, по близости стоянки, может ему помешать в этом деле, то стараться только привести экипаж и сжечь корабли. Неприятель его предупредил, и в 2 часа ночи зажег один из них и взорвал на воздух. На рассвете (3 мая) мы увидели неприятельский флот в числе 27-ми судов, из которых два корабля и два катера лавировали близ корабля, сидящего на другой мели, они достигли того, что сняли его с мели и увели.
Мы отслужили молебствие в честь только что одержанной победы. Два фрегата и один катер были посланы к капитану Тету, для усиления его эскадры и облегчения наблюдения за движениями неприятельского флота, который расставил корабли и фрегаты поэшелонно по всему морю, имея и нас в виду.
Итак мы остались победителями настолько же неожиданно для себя, как и для Петербурга. Все обстоятельства, сложившиеся тем временем и способствовавшие к возвеличению этого боя, еще не выяснены мной здесь, и о них будет говориться в следующей главе, но я не могу удержаться, чтобы не сказать несколько слов о тех воззрениях, которые стали высказываться при постепенном переходе этого факта в историю. Иностранная партия, несколько пристыженная после выяснения обстоятельств боя, недовольная, что ее предсказания о поражении нашем не сбылись, стала искать придирок, чтобы умалить славу русского адмирала. Сверх того нашлось немалое количество глупцов из соотечественников, которые вторили им и еще с особым злорадством, т. е., как всегда бывает, они увлеклись более своих подстрекателей. Это бесспорный недостаток русских. Иностранцы из патриотизма стараются малейший храбрый поступок соотечественника возвести в подвиг, и гордость их в этом случае похвальна. То ли мы видим у нас? Совершенно наоборот: каждую победу, подтверждающуюся результатами, фактами, русские всеми усилиями, историческими исследованиями, разоблачениями интриг и частной переписки стараются низвести в случай или поражение, и чем событие более отходит от своего времени, тем яростнее становятся хулители, которые, между тем, при всей своей учености и начитанности не в состоянии поставить себя в то положение или мыслить и говорить, как жилось в те времена, думалось и рассуждалось. Критика всегда легка, а особенно, когда касается действий и мыслей умерших. Поставьте этих господ в те же обстоятельства в настоящем, и они, наверное, наделают только глупости.
Пока адмирал Чичагов укреплялся впереди Ревеля и выжидал приближавшийся к нему втрое сильнейший шведский флот, чтобы лечь костьми, но выдержать отчаянный бой, хулители и недоброжелатели доказывали уже, что пребывание его в Ревеле преступно, что ему следует воспользоваться открытым с 16 марта путем в Кронштадт и идти туда на соединение с эскадрой вице-адмирала Круза. Этим способом он мог избегнуть встречи с сильнейшим неприятелем, а теперь он подвергает судьбу столицы к стопам шведов и наносит по своей неспособности оскорбление России и Великой Государыне.
В минуту, когда до некоторой степени в городе распространилась паника, подобные речи слушаются с охотой. Какую бессмыслицу не крикнули бы в толпе, она способна волновать. Но трудно найти и долю смысла в подобном обвинении. Кампания 1790 года началась чрезвычайно рано, переменчивая зима способствовала шведам более, чем нам, так что они могли выступить из Карлскроны в море ранее нас, набег их на Балтийский порт 6 марта доказал, что кампания открыта уже ими. Суровость климата, политические условия, истощенная казна и несовершенность нашего флота в материальном отношении задерживали эскадру в Ревельском порте. Быстрота, с которой флот был вооружен и приведен в порядок, заслуживала удивления и благодарности, работы производились даже зимой, и только потому эскадра поспела для встречи неприятеля{VII}. Порт был покрыт льдом, когда шведские крейсеры уже лавировали впереди Ревеля и следили за каждым нашим движением, и присутствие их свидетельствовало о полной готовности шведов. Непрошенные стратеги упирались на сведениях, полученных от лазутчиков, что весь флот стоит еще в Карлскроне, и на этом основывали свое предположение, говоря, что адмирал Чичагов свободно успеет соединиться с Кронштадтской эскадрой. И это заключение доказывало полное непонимание дела; какой смысл был держать флот незащищенным от весенних бурь, когда при малейшем нашем намерении выйти в море, их уведомили бы крейсеры об этом, и требовалось самое малое время, чтобы явиться флоту навстречу такой слабой эскадре. Их цель и заключалась в том, чтобы вызвать адмирала в открытое море, окружить его и уничтожить. Мы видели, что ни ко времени Ревельского сражения, ни вскоре после него о Кронштадтской эскадре не прибывало никаких сведений, следовательно, она не могла еще действовать, только еще вооружалась, и в марте месяце тем более не в состоянии была бы присоединиться к адмиралу. К чему бы привело отступление нашей эскадры в Кронштадт, где бы она и заперлась? Если шведы сделали набег на ничтожный Балтийский порт, не имевший никакого стратегического значения, то неужели они не разорили бы Ревеля, не уничтожили бы наши эллинги, на которых строили суда, не завладели бы всем запасом нашего провианта, без которого бы флот погиб с голода, не разрушили бы водопровод, не отобрали бы орудия, стоявшие на батареях, не сделались бы совершенными хозяевами в Финском заливе и не исполнили бы заветную мечту своего короля — высадились бы на берег, не доходя Кронштадта, чтобы завладеть Петербургом с такой стороны, где не могли бы
