вдруг дождь заморосил, или солнце начало сильно припекать, можно было сесть на приступки того крылечка или на верхнюю ступеньку и глядеть окрест или покуривать, просто ли отдыхать на свежем воздухе не отходя от дома; я брала иногда вязку — вязала рукавички, носки ли детям и мужу. С верхней ступеньки видать было посаженные Витей иргу, сирень и березку, дальнему взгляду открывался и город, хотя не сам город, а заводские дымы.
Однажды пришел кум Саша, принес буханку хлеба, немножко муки в кошелке и рулон обоев, не по-фабричному, а рыхло свернутый, положил все на кухонный стол. Рулон тот немного распустился и сделались видны обрезки разных обоев. Витя был дома, посмотрел на кума, на остатки обоев, зрячим глазом уставился на него, пытаясь понять, что к чему.
Тогда кум, не допуская возражений, пояснил, мол, она, то есть я, разрежет их на полосы не вдоль, а поперек, сложит стопкой, может, сошьет по середке, чтоб получилась как бы своедельная тетрадь, или сверху схватит нитками, чтоб страницы не путались, и тогда тебе писать-пописывать, пока все не испишешь, может, не один еще рассказ придумаешь да напишешь…
Это был, прямо скажем, «ход конем»! Те страницы, вырванные из вахтенного журнала и исписанные Витей, мы поздним вечером прихватывали с собой в редакцию — редактор знал Виктора еще по участию в литературном кружке, при газете организованном, разрешил, чтоб нас пускали в помещение редакции, в комнату, где работали машинистка и бухгалтер. Я усаживалась за машинку, не бойко, конечно, но перепечатывала страницу за страницей, исписанную далеко не каллиграфическим почерком, да еще и каждая начатая строка к концу опускалась до уровня ниже следующей, значит, нужна была линейка, чтоб при перепечатке текст был, как полагается, ровным и понятным. В будущем и всю жизнь Витя — Виктор Петрович будет писать только на клетчатой бумаге. А тогда… Витя садился за стол бухгалтера, просматривал подшивку газет и прислушивался к далеко не бойкому стрекотанию машинки — он и потом всегда будет с нетерпением ждать и любить читать печатный, машинописный текст своей рукописи, особенно после первой перепечатки.
С этого все и начиналось: он учился сочинительству, а я осваивала работу машинистки. Позже, не раз и не два, в разговоре с кем-нибудь он говорил, мол она избаловала меня тем, что мне не надо искать машинистку, диктовать ей или переписывать начисто, как поступают некоторые писатели, или учиться самому, далекому от всякой техники, печатать на машинке. А она — вот она, своя машинистка и между делами терпеливо перепечатывает мою писанину. Она, к примеру, мою повесть «Кража» — перепечатала тринадцать раз, повесть «Пастух и пастушка» — одиннадцать…
И только позже, спустя почти пятьдесят лет его работы в литературе, когда к юбилею Виктора Петровича выйдет пятнадцатитомное собрание сочинений, глядя на эту драгоценную стопу томов, душа моя удивится приятно: все это напечатано, много раз перепечатано мною! Даже врач, пришедшая к нему, застала меня за работой на машинке, увидела правленный им текст, с сердитым недоумением спросила: «Чего он сразу-то правильно не напишет?!»
А тогда, на длинных — в ширину — пластах обоев, шириной, как страницы того, вахтенного журнала, амбарную книгу напоминающего, я хорошо это помню, когда Витя написал рассказ «Гражданский человек», он написал еще рассказ, и опять о войне. Теперь я эту трагичную его тему, которая долго будет преследовать его, да кабы только в творчестве, выразила бы словами из старинного русского романса: «Но память — мой злой властелин…» Куда тот оригинал рукописи, написанной на обоях, делся — не знаю, а жаль — это такое ли было бы свидетельство о работе начинающего, молодого литератора — нынешним молодым, и не только, с ленивой небрежностью относящимся к высокому своему назначению.
Виктор Петрович все продолжал меня как бы удивлять (то есть почему «как бы»?!). Как, оказывается, он много знает, умеет, как интересно мыслит, читая вслух вновь написанное…
И тогда, и потом, особенно после минут кажущегося отчуждения, затянувшихся иногда на неделю-две, иногда и более того, когда он, освободившись мысленно от еще совсем недавно пережитого-минувшего, садился за стол, принимался за работу и опять читал мне написанное или рассказывал о чем. Я трудно, не сразу, но усмиряла в себе боль и обиду от пережитого, — опять буду удивляться, переживать, радоваться и печалиться, и все чаще будет приходить на ум написанное одной поэтессой: «Твоим величием подавлена, я удивляюсь то и дело: да как же я в ту пору давнюю такого полюбить посмела?!»… И так, день за днем, год за годом буду удивляться, читая и перепечатывая его вновь написанные «затеей», рассказы, повести, романы. Да и как не удивляться?! Последняя его книга — «Веселый солдат» будет признана в стране нашей лучшей книгой года!
* * *
А тогда ох как трудно мы приноравливались к той изнурительно-тяжелой жизни — без содрогания и вспомнить невозможно. Еще перед тем, как Витя мой устроился рабочим на колбасный завод чтоб не уморить детей голодом, — хватит, одну дочку уже уморили — мы завели было козу, но недолго подержали: не оправдала она заверений хозяина, продавшего нам ее, — пол-литра в день — какая от нее корысть? Вернули мы ту козу ее хозяину. Ладно, деньги вернули. Тогда купили трех кроликов — детям как бы на забаву до поры, до времени, они и кормить их станут, траву рвать, поить. Ни наша семья, ни тем более Витина родня никогда с ними дела не имели. А мы… Смастерили из старых ящиков клетки, поместили в подполье. Но они такие шустрые да жоркие оказались, быстро порушили клетки, побили да перевернули банки с солеными грибами да с капустой, прорыли сквозные норы в углу завалинки — и были таковы!
Смех и грех, но погоревали сильна, Тогда наш кум Саша Ширинкин принес нам трех куриц и петуха. Большой ящик — кухонный стол — довольно быстро и ловко приспособил под курятник — вместо четвертой стенки прибил сверху до низу ровненькие, гладко струганные палочки, по низу прибил выгнутое из жести узенькое, в длину курятника, корытце — для корма. Все нормально получилось. Места за столом всем хватает, курицы тоже определены на место, только вскорости петух стал проявлять странности в поведении, особенно когда семейство усаживалось за стол. Ребятишки едят, ногами побалтывают, но как только хозяин потянется с ложкой к тарелке, петух тут же выпростает голову меж перегородок и закукарекает что есть мочи. Всем смешно, хозяину не до шуток — возьмет он и
