трахнет по столу кулаком, ложки подскочат, петух с урчаньем утянет голову в курятник, но ненадолго — только момент выждать. Дело доходило до того, что ложка в курятник летит, матюки как шлепки по кухне разлетаются, перепадало и ребятишкам, а то и из-за стола отец турнет.
Однажды привел к нам сосед девушку, свою племянницу, приехавшую из деревни, чтоб устроиться на работу, потом и паспорт получить. Дядя Секлеты — так звали девушку — прослышал, что нам нужна няня для ребятишек. Секлета оказалась доброй, ласковой к детям, хорошей нам помощницей. Жить нам стало полегче.
Как-то я немного задержалась на работе, значит, взяла ребят из садика тоже позже обычного, вместе с ними зашли в магазин, купили кое-что из продуктов да Иринке носочки тоненькие — набраться не могу на нее: протирает — штопать не успеваю, а тут им к Новому году надо готовиться, к утреннику, и воспитательница Любовь Харитоновна Лобода сказала родителям, что если у чьих детей нет носочков к новогоднему утреннику, то в магазине рядом продаются недорогие и очень славненькие. И мы купили. Обоим, чтоб не обидно, только цвета разные.
Идем, поднимаемся на свою гору, не торопимся — ребята в садике недавно пили чай. Иринка первая увидела, что к нам дедушка пришел. И правда: стоит возле крылечка, опершись грудью на посох, такую гладкую палку-помощницу себе он сделал когда-то, и она его очень выручала.
— Ты давно нас ждешь, папа? — спрашиваю и тороплюсь побыстрее открыть дверь.
— Да не больно и долго, но после бани, дак думаю, маленько ишшо подожду, а не дождусь, дак и домой стану спускаться. Сам-то ничего, спина стала зябнуть да и нога… вроде и опираюсь-то больше на палку, а все одно ноет.
В избе тепло — Секлета в этот день во вторую смену работает, обед сварила, все прибрала и ушла. Молодец Секлета. Теперь, когда ребята подросли и стали ходить в садик, она той порой получила уже паспорт и устроилась на работу в столовую — на раздачу. Она ловкая, в деле быстрая и очень, как говорится, сразу в той столовой пришлась ко двору.
Я накинула на спину папе старенькую Секлетину шалюшку, пододвинула табуретку поближе к шестку, чай на плите горячий, и я принялась собирать на стол. Поставила большую сковородку картошки, соленых огурцов из подполья достала, хлеба нарезала и велела папе подвигаться к столу — поесть горяченького — быстрей согреется. Снова слазила в подполье, достала капусты да в ковшике бражки. У папы и глаза чуть заблестели при виде той бражки. Поставила перед ним кружку, ложку положила, хлеб нарезанный пододвинула, сама стала чистить луковицу да крошить в капусту, а ему сказала:
— Папа, бражка не холодная, попей пока хоть маленько, вон огурчиком заешь, а я тем временем в капусту покрошу луку да маслом полью. Ребятишки! Вы тоже есть будете? Если будете, то мойте руки да садитесь.
— А дедушка не будет мыть руки?
— Он же из бани! — улыбнулась я папе и подлила бражки, налила полкружки и себе, и принялись за еду. — Ты уж прости, папа, что ждать пришлось, да еще после бани…
— Да ниче, Марея. Не шибко я и замерзнуть-то успел. Зато вот сразу к столу, все горяченькое… Ну дак на здоровье! — Выпил кружку молодой бражки, взялся за еду. — Витя-то не скоро еще придет, не знаешь?
— Да, наверно, вот-вот подойдет, если опять в шахматы играть не свяжутся. А ты ешь, папа, ешь. И вы, ребятишки, или ешьте, или выметайтесь из-за стола! — припугнула их. Но у Андрея уж нос вспотел — очень они любят жареную картошку.
— Марея, я бы, пожалуй, полежал, отдохнул маленько, а после с Витей, если дак еще чего поем, чай тоже после попью. А сейчас так хорошо поел.
Я постлала на наш старенький кожаный диван ребячье одеяло, подушку. Он снял валенки и как-то со вздохом лег. Я кое-что прибрала на столе, коль чай будем пить все вместе, взяла вязку — варежки вязала всем троим, смешала шерстяную нитку с ватной; Секлета напряла вату, да так ровненько и нетолсто, просто замечательно. Подсела к дивану, а потом спросила:
— Папа, ты, может, поспал бы маленько, подремал, я ребятишек на улицу спроважу, а сама возьмусь за дело тихое — дел всегда хватает…
— Да нет. Спать-то, пожалуй, не стану, ночь впереди, а они, ночи, чего-то долгие сделались. Иной раз лежу, лежу…
— Ты не заболел ли, папа? Чего беспокоит-то? Ноги болят или руки, или поясницу ломит? Столько за жизнь-то переделал — не все и припомнишь.
— Я уж ниче матери-то не говорю… сам виноват… да теперь что поделаешь…
— Что случилось, папа? Ну мне-то ты можешь сказать…
— Дак и скажу, куда деваться-то? Тебе и скажу… Еще прошлой зимой, — негромко и смущаясь начал рассказывать папа. — Утянулся я к куму Николе, в Митрофановку… Видимся редко, а кумовья все же, да и праздник — Масленая неделя. Незадолго перед этим он тоже пришел покупать муку по заборной книжке. Я по этому же делу в магазине оказался. Припас и деньги, и мешки на обмен. Мать в ларе уж по дну нет-нет да и шоркнет совком… Вышли, покурили, и тут он предложил, мол, я ведь на лошади, дак неужели она, кляча ленивая, шесть мешков не довезет? Я, говорит, к вам подверну, сгружу мешки, скажу, что так и так, встретились с тобой, ты деньгами рассчитался с продавщицей, но тут тебя перехватили, чего-то, скажу, в контору позвали, вот я и привез. А Семенович, как управится с делами в конторе, так и явится. А ты, говорит, где около покури, подожди, я же с Андреевной лясы разводить не стану — ни ей, ни мне нет на это время. А после мы с тобой к нам. Старухи нет — уехала на Масленицу-то на родину погостить, а мы с тобой у нас погостим.
А я, Марея, хоть верь, хоть нет, сроду мать не обманывал, даже по молодости, а тут мне бы посопротивляться, а я согласился, слова возражения не сказал. — Папа помолчал, не то, чтоб дух, как говорится, перевести, не то от смущения — легко ли во грехах-то признаваться… до старости дожил. — Мы и засиделись. Сколько той бражки выпили — кто мерял? Однако домой-то идти все равно надо. А так мы хорошо посидели, побеседовали, два закадычных друга. Дядя помог мне одеться, обнялись, поблагодарили друг друга за компанию, и он проводил меня до путей, чтоб под поезд не попал, насылался
