Трое участников нашей экспедиции имели достаточный опыт путешествий по арктическому льду, чтобы достойно справиться с задачей определения пройденного за день расстояния и оценить его с приемлемой точностью. Этими тремя были Бартлетт, Марвин и я. Когда мы сверяли результаты наших навигационных счислений с астрономическими наблюдениями, то в среднем значения наших оценок оказывались в пределах допустимой погрешности.
Без сомнения, простое навигационное счисление без тщательной проверки и корректировки с учетом астрономических наблюдений не может считаться достаточным для научных целей. На ранних этапах нашего санного марша солнце не баловало нас своим присутствием, лишая возможности точно определить свое местоположение. Позднее, когда солнце освещало нам путь, мы проводили наблюдения, необходимые для проверки и уточнения наших навигационных счислений, но не более того: я не хотел тратить на это силы и напрягать глаза Марвина, Бартлетта, да и свои.
Собственно говоря, наблюдения проводились на каждом пятом переходе, если только это представлялось возможным.
Глава XXIII. Наконец пересекаем замерзший океан
Настоящая работа экспедиции началась 15 февраля, когда Бартлетт покинул «Рузвельт», чтобы отправиться в венчающий наше путешествие санный поход к полюсу. Все, чем мы занимались предыдущие несколько месяцев, было лишь прелюдией к самому главному. Прошлым летом мы провели свой корабль через сплошь забитый льдами пролив между Эта и мысом Шеридан; в долгие периоды осенних сумерек мы занимались охотой, чтобы обеспечить себя мясом; мы пережили мрачные тягучие месяцы черной полярной ночи, сохраняя бодрость духа надеждой на то, что с возвратом света у нас появятся силы и мы успешно преодолеем льды Северного Ледовитого океана.
22 февраля, в день рождения Вишингтона, в 10 часов утра я, наконец, покинул корабль и взял курс на полюс. Три года назад, только днем позже, произошло аналогичное событие. Меня сопровождали два молодых эскимоса, Арко и Кудлукту; у нас было двое нарт и шестнадцать собак. День был пасмурный, выпал легкий снежок, а температура опустилась на 31° ниже нулевой отметки.
В 10 утра было уже достаточно светло и можно было отправляться в путь без дополнительного освещения; когда же неделю назад судно покидал Бартлетт, ему пришлось воспользоваться фонарями, чтобы разглядеть след, по которому он пустился в путь на север вдоль подошвы припая.
Когда я покидал судно, для выполнения соответствующих работ в полевых условиях уже были отправлены семь участников экспедиции, девятнадцать эскимосов, сто сорок собак и двадцать восемь нарт. Как я уже говорил, шесть вышедших ранее партий должны были встретиться на мысе Колумбия в последний день февраля. Эти партии, так же, как и моя, должны были идти до мыса Колумбия по следу, который был накатан и поддерживался в приличном состоянии охотничьими и вспомогательными партиями всю осень и зиму. Этот след большую часть пути тянулся вдоль подошвы припая, заходя иногда на сушу, чтобы пересечь полуостров и таким образом сократить путь.
В последний день февраля с рассветом партии Бартлетта и Борупа двинулись на север. Погода все еще оставалась ясной, тихой и холодной. После ухода на север пионерской партии остальные нарты были выстроены для осмотра, и я проверил каждые, чтобы убедиться, что на всех имеется стандартный груз и полный комплект оборудования. Когда я покидал «Рузвельт», у меня было ровно столько собак, сколько необходимо, чтобы собрать 20 упряжек по семь собак каждая; однако, во время пребывания на мысе Колумбия в одну упряжку поразила чумка, в результате шесть собак погибли, а я на финальном этапе остался с 19 упряжками.
Мои планы продолжали нарушаться, так как занемогли двое эскимосов. Я рассчитывал организовать группу ледорубов, в которую входили бы Марвин, Макмиллан и д-р Гудселл; им надлежало расчищать дорогу впереди основной партии, но тут выяснилось, что два эскимоса не смогут приступить к работам на льду, так как один отморозил пятку, а у второго распухло колено. Такое поредение рядов погонщиков означало, что Марвину и Макмиллану придется самим управлять своими упряжками, а группа ледорубов уменьшится на одного человека – д-ра Гудселла. Как выяснилось позже, эти перемены практически не отразились на судьбе экспедиции. На первом этапе дорога оказалось не настолько ухабистой, как я ожидал, а, когда все-таки попадались трудные участки, на помощь ледорубам приходили погонщики.
1-го марта я проснулся перед рассветом: за стенами иглу протяжно завывал ветер. Такое явление именно в день нашего старта, после многих дней тихой погоды показалось мне плохим предзнаменованием. Я выглянул в окошко иглу и увидел, что погода все еще ясная, а звезды сверкают, как алмазы. Ветер дул с востока. Никогда, за все долгие годы моей работы в этом регионе, еще не бывало, чтобы ветер дул в этом направлении. Это необычное, действительно поразительное обстоятельство, мои эскимосы, конечно же, приписали вмешательству в мои планы их коварного врага, Торнарсука, или, если перевести на английский – попросту дьявола.
После завтрака, с первыми лучами дневного света мы вышли из иглу и огляделись. Ветер бесновался у восточного крутого берега мыса Индепенденс; на севере сквозь серую мглу, которая – это знает каждый опытный полярный исследователь – означает, что там свирепствует ветер, не было видно ни ледяных полей, ни низких участков земли. Путешественники, экипированные хуже нас, подверглись бы в то утро серьезным испытаниями, а некоторые, возможно, сочли бы погоду совершенно неприемлемой для продолжения пути и вернулись бы в иглу.
Однако, наученный опытом предыдущих трех лет, я распорядился, чтобы от судна до мыса Колумбия все участники экспедиции шли в старой зимней одежде. Теперь же они надели новую, сшитую специально для санного перехода, который начинался с мыса Колумбия. Мы были облачены в совершенно сухую меховую одежду и могли достойно противостоять этому резкому ветру.
От всей этой массы санных упряжек одна за другой отряжались партии, становились на след, проложенный Бартлеттом по льду, и исчезали на севере в ветряной дымке. Отъезд партий происходил практически беззвучно: леденящий восточный ветер заглушал и уносил с собой шум, лай, скрежет полозьев. Через несколько мгновений нарты становились и невидимыми – людей и собак почти сразу же окутывала мгла и вихрящийся снег.
Я отдал последние распоряжения двум больным эскимосам, оставленным на мысе Колумбия, велев им спокойно сидеть в иглу и пользоваться оставленными им запасами вплоть до возвращения на мыс Колумбия первой вспомогательной партии, с которой они смогут снова вернуться на судно. Наведя элементарный порядок, выехал, в конце концов, и я, замыкая свой собственный отряд.
