За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

И вот в кафе этом крохотном, увидев, что все пива заказали, робко призналась я Владимиру Николаевичу, что лежит у меня в сумочке нечто родное и привычное. А он засмеялся и даже обрадовался.

И хотя дочка Оля возражала, да и другие тоже — правда, вяло — ну что типа неудобно и мы в немецком ресторане, и вряд ли тут поймут эту самодеятельность, подозвал великий Войнович официанта и попросил: «Может быть, можно? Традиция у нас такая. С пивом — вобла».

И нам, представьте, разрешили. Только велели не слишком демонстрировать наши российские деликатесы.

И достала я ее, уставшую ждать своей участи. А Войнович наглядно объяснил, как с ней, особенно пересохшей, надо поступать. Заправски так постучал рыбкой по столу. И даже разделал частично.

И пили мы баварское пиво, и грызли эту старую воблу, и засохшей икрой, которую эта рыбешка в себе умудрилась сохранить, друг с другом, конечно же, поделились. И смеялись опять, и слушали прекрасного Войновича. Вернее, он нас слушал. Поскольку рассказывать умеет замечательно, но не менее замечательно умеет послушать другого. Подбодрить. Прокомментировать. Обострить так, чтобы было смешно. Порадовать рассказчика.

Войнович — прекрасный писатель. Может быть, лучший (современный русский писатель.

И это было тоже счастье. Хотя погода была отвратная, и до метро бежали без зонтиков, и все равно смеялись.

Ой, а еще до метро-то, до метро… Тоже было главное. Ну про то, что в названии этой заметки.

Счет нам принесли. И хотя там в нашей компании в основном мужчины были, у советских-то женщин — собственная гордость. И полезла я за деньгами. Ну ненормальная, что тут скажешь. И начала с евро. И все смеялись. А Войнович евро взял и говорит: «Ну ладно, только тогда за это…» И доллар из кошелька вынимает (осталось от американской поездки, из которой только что вернулся. В десяти городах выступал).

Мне-то кажется, что деревня эта Stockdorf, которую Владимир Николаевич по аналогии с Переделкино — Перепалкино называет (Stock — по-немецки палка), просто счастлива была, что у них там Войновичи поселились.

Тут уж я не растерялась. Случайно. Обычно трепещу и помалкиваю. А тут — такая обстановка была… Ну и говорю: «Ладно, так уж и быть. Возьму доллар. Только напишите мне на нем что-нибудь».

И дала Олечка фломастер. Пухлый такой, синий… А я все ручку требовала. Потому что ручкой же много можно написать. А фломастером-то толстым — ну сколько поместится.

Но ручки не нашлось. И тогда мой любимый, прекрасный Владимир Николаевич взял фломастер и стал что-то писать. На зеленой этой американской бумажечке. И сам смеется. И я заглянула через плечо — и тоже залилась. Потому что там было написано: «Чаевые Майе Беленькой. От В. Войновича».

Собственно, здесь и закончить можно. Я просто дома еще долго всем спать не давала. Хвасталась чаевыми. Не заслужила, честно говоря. Тепло это человеческое. Радость общения. Открытость. Уважение…

Ну вот такой он, Войнович…

Впервые опубликовано в газете

«Новые Известия» 28 апреля 2016 года.

Дмитрий Быков

Чистый художник

* * *

Дмитрий Быков — о Владимире Войновиче, умершем от сердечного приступа 27 июля 2018 года в возрасте 85 лет.

ХРАБРЫЙ

Однажды Войнович ехал на своей машине — кажется, тогда еще «Москвиче» — к будущей жене, тогда еще чужой. Дорогу размыло, пришлось объезжать, перебираясь ночью, в темноте, по сломанному мосту, по двум доскам. И как-то он по этим доскам поехал и к ней, к полному удивлению, попал. Утром он ехал обратно и не мог понять, как ему удалось во тьме взять это препятствие. Пожалуй, это был самый большой риск в его жизни, серьезней даже, чем в отважной борьбе с чекистами, которые его травили в прямом и переносном смысле. На вопрос, как же он это так, он пожимал плечами: любил сильно.

Сильно любил и обладал выдающейся физической храбростью, потому и прожил 85 лет, не впадая ни в дряхлость, ни в старческую примиренность. «От писателя, в 75-летнем возрасте выпускающего третью часть старого романа, естественно было бы ожидать…» — робко начал я, поздравляя его с выходом полного «Чонкина». «Маразма», — спокойно закончил он. Но маразма не было. Была проза его обычного уровня, то есть очень хорошая, точная и смешная — но смешная без хохм, без натуги. Советская жизнь, жалкая, страшная и печальная, увиденная трезвыми глазами. Войнович сам вышел из народа, а потому позволял себе говорить о нем правду. Ему не нужно было никому льстить и обнаруживать величие там, где он видел жестокость, покорность и рабство.

НЕНАВИДЕЛ И ЖАЛЕЛ СВОИХ ГЕРОЕВ

Все уже успели написать о том, что он был отважный человек, ядовитый сатирик и несгибаемый диссидент, как в семидесятые, так и сейчас. Но мне кажется, что главный его талант был в другом, и не зря он начинал как поэт: чувство формы в стихах даже нужней, чем в прозе, и оно у него было органическое, врожденное. Потому он и рисовал хорошо (хотя хуже Александра Зиновьева, товарища по берлинской эмиграции). Войнович, пожалуй, самый наглядный случай чистого искусства в позднесоветской прозе, сравнить его можно только с Трифоновым, с которым они и по характеру были похожи.

Войновича не интересовали ни актуальность, ни советский абсурд сам по себе — он хотел писать хорошую прозу, и на Солженицына, кажется, он злился именно потому, что тот изменил своему предназначению и поставил талант на службу идее. А какие идеи у Войновича — скажем, в лучшей его повести «Путем взаимной переписки»? Все лица, все характеры там — бесконечно родные, узнаваемые, ужасные, смешные. Солдатик с писарским почерком и сердцеедскими ухватками, говорящий на жуткой смеси языков: тут и замполитовская проповедь, и советские армейские песни, и штампы из дедовского письмовника, и солдатский анекдот, и фольклор. Баба, которая