За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

* * *

Когда-то мы вертелись на одном пятачке. Внутри пятачка находились журнал «Юность», Центральный дом литераторов, отчасти «Новый Мир». За столом с самоваром и сушками, баранками. В какой точно момент мы познакомились, я вспомнить не могу. Сама атмосфера той жизни — когда все мы начинались, каждый по-разному, была такая светло-радостная, несмотря на кучи обстоятельств и сложностей, трудностей и абсолютного непонимания — «куда живем». Я не сравниваю свое начало как журналиста, как публициста с тем началом, которое было у Володи. Но общая атмосфера была очень дружеская, радостная, застольная, особенно в ЦДЛ, куда можно было прийти и не знать, кого ты там встретишь, но знать, что обязательно встретишь, это был такой калейдоскоп встреч, людей одного круга — вот это было очень важно. В этих компаниях были все: и актеры из театров «Современник» и «Таганка», и барды, и писатели, и художники. И это все были люди, которые после «оттепели» вырвались на поверхность, но многие из них, к сожалению, так и исчезли, их смыло волной жизни. А самые, самые талантливые, конечно, остались и остались не в том времени, а, на мой взгляд, остались надолго в памяти русской культуры, русской литературы — такие, как Володя Войнович. Для меня он был Володя: это не амикошонство, просто он для меня был Володей.

Когда мы с ним познакомились, то отнеслись друг к другу с большой симпатией. Более того, сейчас уже можно об этом говорить, давно это было, — у нас даже был небольшой, но очень обаятельный роман. Я тогда только начинала, в «Юности» меня называли «бабушкой молодежной публицистики». Володя же был хотя и начинающим, но уже достаточно известным писателем — хотя бы потому, что он уже вошел в литературную жизнь со своими песнями: все уже знали, что такое «На пыльных тропинках далеких планет» и «Рулате, рула», а я это знала чуть ли не по участию в хоре юридического института — когда понятия не имела, что когда-нибудь увижу Володю и даже буду в него в какой-то степени влюблена.

Он шутил не ради того, чтобы все хохотали, а для того, чтобы дать точную оценку той ситуации и того человека или тех событий, о которых он писал или говорил.

Больше всего запомнился его поразительный, пристальный взгляд, в котором сразу читалось такое напряжение мысли, напряжение оценки. Не оценки тебя, а оценки какого-то момента, который зафиксирован, «работает» в его голове и уже дает какие-то неведомые тебе плоды. Он не был весельчаком-застольником, как ребята того времени — Арканов, Горин, он не был хохмачом, это очень важно понять, у него не было таких шуточек-шмуточек, но он был безумно остроумен, очень точен и саркастичен, у него было такое колоссальное чувство юмора, что можно было только позавидовать. Чонкин — это его юмор, это его сатира, это его абсолютно ни на кого не похожее замечательное литературное издевательство и замечательное литературное хулиганство в хорошем смысле слова. Потому что он свободен, он зорок, он очень чувствует то, о чем он пишет. Он очень здорово смеется, он любит тех, о ком пишет, он любит своего Чонкина и всех, кто его окружает. Он веселится вместе с ними. Такое же было ощущение, когда с ним разговариваешь.

Многие потом мне говорили, что Владимир Войнович был злобным сатириком. Я так не считаю, потому что он не был злобным. Он был остер, язвителен и мудр. А мудрость не может быть распластанной, сентиментальной, сахарной. Он шутил не ради того, чтобы все хохотали, а для того, чтобы дать точную оценку той ситуации и того человека или тех событий, о которых он писал или говорил.

Он свободен, он зорок, он очень чувствует то, о чем он пишет. Он очень здорово смеется, он любит тех, о ком пишет, он любит своего Чонкина и всех, кто его окружает.

И он был очень обаятельным. Никогда не был мачо-красавцем, никогда не был героем нашего или не нашего времени, но он был очень обаятельным, притягательным. Потому что был умным необыкновенно. А ум, вы знаете, многих женщин волнует даже больше, чем физические достоинства. Он был умен, и этот ум очень волновал. При этом он мог быть очень нежным, мягким, внимательным. Никогда не забуду цветы, которые он с колоссальным вкусом умел выбрать и подарить в какой-то момент. Это не означало, что это что-то такое, что надолго и всерьез — <отношения с цветами>. Но на какой-то момент он мог сделать тебя счастливой, и это очень важно.

Но многих ум, наоборот, пугает — особенно такой ум, какой был у Володи. Он пугал не только тех, кто был обязан его бояться. Он ненавидел этот строй, эту систему, в которой мы все тогда жили, ненавидел это чиновничество, ненавидел ложь, он ее презирал, ему от нее было тошно — от лжи как стиля жизни, как способа выживания. «Хочу быть честным» — так он назвал свою знаменитую повесть.

Он был работягой и прошел довольно трудные этапы своей совсем не элитарной жизни. И я думаю, что он и тогда был очень честным, потому что он не просто хотел быть честным, он им был.

И все, о чем он писал, это прежде всего было абсолютно честно. Он не притворялся никогда, у него не возникало желания спрятаться за слово, не было видимости правды, это и была правда, он кровоточил правдой, в том числе в своей знаменитой книге, посвященной Солженицыну.

Нам было страшно, когда ему пришлось уехать <из страны> — после того как его доконали и, можно сказать, выгнали. Помню, как мы прощались с Васей Аксеновым. И потом прощались с Володей: было ощущение, что это навсегда, что можно больше никогда не увидеться. Помню всеобщее отчаяние. Я очень любила Ирину, его жену, потому что она была замечательным человеком — обаятельной, умной, достойной. Вообще помимо честности к Володе ближе всего чувство достоинства: достоинство пера, достоинство поведения, достоинство поступков, достоинство супруги. Оба они были с достоинством и гордостью, никогда ни в чем не принижались, не унижались. И уезжали тоже достойно. А мы все, друзья — очень страдали и плакали, и боялись… Но он не был эмигрантом, не был уехавшим и возненавидевшим. И если он писал оттуда свои жесткие послания, свои жесткие статьи, свои жесткие книги,