выбрал сам Александр I. С 14 лет София воспитывалась в Лозанне, и присматривать за ней тогда доставляло удовольствие Лагарпу, догадывавшемуся о ее происхождении. В октябре 1823 года София Нарышкина вместе с матерью вернулась в Петербург и вскоре была обручена с графом Андреем Петровичем Шуваловым. Но, как писал один из современников: «Невеста была не от мира сего. Она скончалась тихо и неожиданно, и смерть ее отозвалась новым унынием в столичной жизни». Самый же жестокий приговор, на мой взгляд, Александру вынес ближайший к нему человек, князь А. Н. Голицын – на следующий день, когда императору полагалось выразить сочувствие, он написал ему: «Господь чудесным образом вырвал Вас из греха. По-человечески Вы не знали как приступить к разрыву той связи, которая составляла счастье, пусть и незаконное, Вашего существования. Теперь Он призывает к Себе плод этой связи, который не должен был, так сказать, увидеть свет согласно Святой воле Божией, и тем исправляет ошибку Вашей собственной воли». И Александр принял этот приговор – спустя пять дней он написал Аракчееву, прося не беспокоиться о нем и говоря, что понял волю Божию, «умеет ей покоряться и с терпением переносит сокрушение»[480].
Смирившись уже с одиночеством и, как следствие, с тем, что некому было оказать императору сердечную заботу о его самочувствии, Александр I полагал себя человеком никогда не болеющим и даже на пятом десятке жизни особо не заботился о своем здоровье. Именно поэтому он долго не обращал внимания на развивающееся у него внутреннее воспаление в левой ноге, которую на маневрах в Бресте в сентябре 1823 года лошадь со всей силы ударила подковой. Место удара сразу же значительно распухло, но через несколько дней боль уменьшилась, и царю стало казаться, что она пройдет сама собой; по крайней мере дальше он на нее не жаловался. Однако 12 января 1824 года у него внезапно резко повысилась температура, началась тошнота со рвотой, и тогда обнаружилось, что в ноге у него «рожа» – инфекционное воспаление подкожных тканей. Императору делали компрессы из лечебных трав, а через несколько дней компресс вдруг отвалился вместе с пораженными тканями, открыв в ноге обширную язву, почти до самой кости. Как писал лечивший императора доктор Дмитрий Климентьевич Тарасов, гной в язве был доброкачественный, ему удалось его удалить и сделать Александру хорошую перевязку, которую потом на протяжении полугода нужно было ежедневно менять. Нога заживала долго, в первых числах февраля император еще не мог ходить, но уже начал сидеть, а затем выезжал прогуливаться в санях. Месяц, проведенный в кровати, увы, не научил Александра тщательнее следить за здоровьем: напротив, он шутил с окружающими, что «дешево отделался» от болезни. Между тем перенесенное тяжелое воспаление явно сказалось на общем ослаблении иммунитета всего организма, чего царь не желал признавать.
В середине августа того же года, несмотря ни на что, Александр I вновь отправился в большое путешествие: за два с небольшим месяца он объехал почти всю европейскую часть России, побывав в Рязани, Тамбове, Пензе, Симбирске, Оренбурге, Екатеринбурге, Перми, Вятке, Вологде и многих других городах. Вероятно, новые впечатления лучше помогли императору пережить смерть дочери, но в то же время огромная нагрузка угнетала его организм. По возвращении же в Петербург не прошло и двух недель, как Александр пережил новое потрясение – страшное наводнение 7 ноября 1824 года с подъемом воды в Неве свыше 4 метров. Оно ознаменовалось колоссальными разрушениями, целые дома были унесены в бушевавшее море, многие петербургские проспекты перегорожены выброшенными туда бурей кораблями. Несколько сотен жителей Петербурга, преимущественно проживавших в беднейших кварталах возле моря, погибли. Александр I собственными глазами обозревал город, лишившийся крова народ просил его о помощи, немедленно был учрежден «Комитет о пособии разоренным». Но, как заметил Н. К. Шильдер, император «в своем мрачном настроении принимал это бедствие за наказание за грехи». Так, 10 ноября Карамзин в Царском Селе получил от царя строки со словами: «Вам не трудно представить себе грусть мою. – Воля Божия; нам остается преклонить главу перед нею»[481].
Довершением бедствий 1824 года для Александра I стала тяжелая болезнь императрицы Елизаветы Алексеевны в декабре: сильная простуда, постоянный кашель, жар и сердцебиение. Врачи опасались, что она не переживет зиму в петербургском климате, и после выздоровления, которое длилось долго, предписали ей на следующий год отправиться на юг России.
Вскоре после наступления нового, 1825 года в Петербурге вновь появился профессор Паррот. Они не встречались с Александром уже 13 лет. Теперь Паррот откликнулся на недавние бедствия: он привез с собой проект защиты столицы от наводнений и рассчитывал, что рассмотрение такого проекта приведет его в императорский кабинет. Истинной же целью Паррота было напомнить Александру дух их старой дружбы, взаимных излияний чувств, которые происходили в этом самом кабинете. Но Александр I принципиально не отвечает на письма профессора и отказывает ему в свидании. Спустя очередные сорок дней ожидания (как и в 1816 году) Паррот вынужден уехать обратно в Дерпт. Он увидел, что Александр уже давно расстался с утопией бескорыстной чувствительной дружбы, которая так важна была для императора в первые годы царствования.
Но и другие утопии, видимость существования которых царь поддерживал вокруг себя, в это время начинают рушиться одна за другой. Одним из первых развеялся призрак «христианского воспитания подданных». Фальшивые по своей сути инструкции, исходившие от карьеристов типа Магницкого, не могли никого воспитать и приводили только к постоянному умножению и отягощению разных видов контроля за студентами и преподавателями. Любое невнимание к приказам университетского начальства или проявление юношеского свободомыслия рассматривались как доказательство «безбожия и разврата». В Виленском университете осенью 1823 года были обнаружены тайные кружки студентов, которые занимались углубленным образованием, обсуждали собственные сочинения и разбирали прочитанные книги; назывались они «филоматы» и «филареты» (греч. «любители наук» и «любители добродетели»), одним из их членов был будущий знаменитый поэт Адам Мицкевич. После проведенного следствия было арестовано и предано суду 108 студентов, как нынешних, так и бывших, – это был крупнейший политический процесс против студентов в Европе того времени, 20 человек (в том числе Мицкевич) были приговорены к различным тюремным срокам или ссылке вглубь России. Из университета «для пресечения вредного влияния» уволили четверых профессоров. Меры, принятые в Вильно, предписывалось распространить на все гимназии и университеты Российской империи, а именно: запрет на преподавание естественного права и политических наук, сокращение преподавания риторики и поэзии, предоставление сведений о поведении учеников и студентов в городскую полицию, требование к студентам постоянно носить мундир, запрет им без дозволения ректора посещать любые публичные мероприятия и даже совершать прогулки за город и т. д.
И вдруг, внезапно, в середине 1824 года «неблагонадежным» с точки зрения высшей власти становится
