познакомился с его членом, прапорщиком Федором Федоровичем Вадковским, который пригласил вступить туда. Речь шла о реально существовавшем Южном обществе. Его опасность, по словам Шервуда, состояла в том, что оно готовило заговор против императора, и это также было правдой, так как среди обсуждавшихся тогда планов самый радикальный, но вполне выполнимый намечал выступление на май 1826 года – во время очередного императорского смотра войск 2-й армии, где планировалось арестовать (а по другим сведениям – убить) Александра I и провозгласить конституцию. Шервуд, конечно же, не знал об этом в точности, но мог домыслить, исходя из отдельных разговоров, слухов и вообще настроений против императора, которые были широко распространены среди офицеров 2-й армии. Об этом он и рассказал лично Александру I.
Вполне вероятно, что император узнал об организации покушения на свою особу не впервые. По крайней мере, великий князь Николай Павлович слышал от него нечто подобное в 1818 году, и это явно было связано с так называемым «Московским заговором» Союза спасения. Во время пребывания гвардии в Москве в конце 1817 года его члены резко критиковали организацию Новгородских военных поселений, из-за чего, по их мнению, Александр I, в Европе слывший «корифеем либералов», в России вел себя как «жестокий деспот». Их возмущение достигло высшей точки, когда из Варшавы пришли известия о плане Александра I присоединить к Польше российские губернии. С точки зрения членов тайного общества, такое решение означало, что император изменяет собственной стране и ее народу, а потому заслуживает смерти. Штабс-капитан 37-го егерского полка Иван Дмитриевич Якушкин (друг Чаадаева, участник Кульмской битвы в составе лейб-гвардии Семеновского полка, который позже оставит подробные воспоминания, подтверждаемые показаниями других декабристов на следствии) вызвался совершить цареубийство, причем желал, одновременно выстрелив из двух пистолетов, и убить царя, и самому застрелиться, чтобы придать этому вид «смертельной дуэли ради защиты чести Отечества».
Друзья быстро отговорили Якушкина от такого пылкого шага. Однако, как рассказывал великий князь Николай Павлович, Александру I «сделались известными замыслы Якушкина на цареубийство; с той поры весьма заметна была в государе крупная перемена в расположении духа и никогда я его не видал столь мрачным, как тогда»[483].
Почему же император ничего не предпринял? Может быть, он отказывался верить в правдивость полученных сведений? Так или иначе, но в 1821 году в записке Грибовского Александр не прочитал чего-либо, что свидетельствовало о подготовке Союза благоденствия к убийству императора: речь шла только о желании его членов «возыметь влияние на правительство», чтобы ввести конституцию и занять потом высшие места в управлении государством при «новом порядке». Как известно, и европейские революции 1820–1821 годов, на которые ориентировались декабристы, обошлись без казней монархов, а те под давлением революционеров соглашались даровать своим странам конституции.
Но после подавления Испанской революции в 1823 году, инициированного Священным союзом, взгляд на этот вопрос изменился. Король Испании отозвал назад конституцию, отменил все законы, разработанные за три года революционным правительством, иными словами, вернул страну в прошлое. Поэтому, по мысли членов тайных обществ, чтобы не допустить повторения такого в России, царя и даже его родственников необходимо было лишить жизни. Такой вопрос не раз обсуждался членами Южного общества, а конституция, подготовленная полковником Павлом Ивановичем Пестелем, как известно, предусматривала установление в России республики. Так что предупреждения Шервуда оказывались весьма актуальными, тем более что как раз летом – осенью 1825 года у подполковника Сергея Ивановича Муравьева-Апостола обсуждали идею создания «обреченного отряда» (фр. cohorte perdue), предназначенного сугубо для организации покушения на Александра I.
Как упоминалось выше, еще в 1823 году какие-то слухи об активности тайных обществ во 2-й армии дошли до императора, свидетельством чему является собственноручная записка, обнаруженная в бумагах Александра I после его смерти. Царь пишет о «пагубном духе вольномыслия» в войсках, который имеет своих «секретных миссионеров» и которому сочувствуют многие командиры, – и далее идет перечень имен, включающий популярных в войсках генералов А. П. Ермолова, П. Д. Киселева, М. Ф. Орлова и др. Так что царь имел все основания всерьез отнестись к сообщению Шервуда. И тем не менее он не принял решения о немедленных арестах или назначении следственной комиссии: Александр предложил Шервуду покамест в одиночку «употребить меры к открытию заговора» во всей его полноте и вручил ему 1 тыс. рублей на издержки. Собранные же им сведения следовало отправлять Аракчееву. Понятно, что такое решение чрезвычайно льстило честолюбию Шервуда, но не слишком ли мало этого для выявления опасных государственных преступников?
Складывается впечатление, что Александр I уже в который раз уходит от полноценного решения проблемы, передоверяя ее другим лицам или полагаясь на Бога. Ведь если как следует взвесить все то, что царь услышал о заговоре, это должно было бы перевернуть весь его образ жизни! Например, долгие одинокие прогулки по Царскосельскому парку, открытому для посетителей, – а точно ли они безопасны? Или Александр потому и гуляет один, что каждый раз убеждает самого себя таким способом, что никакой угрозы для него нет? А военные смотры – может ли царь чувствовать себя там уверенно в окружении множества офицеров, из которых десятки являются членами тайных обществ? Очевидно, что все эти вопросы Александр гнал от себя подальше, хотя они и застревали у него в подсознании. Приказ об аресте членов Южного общества он отдал в Таганроге только 10 ноября, уже будучи тяжелобольным, под явным нажимом Дибича, который располагал к тому моменту обширной картиной заговора.
Уездный город Таганрог на берегу Азовского моря как местопребывание для императрицы Елизаветы Алексеевны выбрали врачи из-за сухого и теплого климата, поскольку море там непосредственно соприкасается со степью. Императрица собралась выехать туда с началом осени, и Александр I сказал, что отправится вместе с ней. На самом деле он даже на два дня опередил отъезд императрицы из Петербурга, чтобы подготовить ее путь. 1 сентября 1825 года царь пустился в свое новое путешествие по России. Зачем ему нужно было вновь покидать столицу, куда он вернулся из Польши только в середине июня? Какое чувство все время гнало его в эту бесконечную дорогу? Быть может, ответ лежал в тех его сложных душевных переживаниях, которые мы смогли лишь бегло и в общих чертах обрисовать. Быть может, он действительно уже больше не хотел царствовать, но не мог перестать «работать царем» – делая это на своих условиях, в непрерывном движении, поддаваясь «охоте к перемене мест».
Прощание Александра I со своей столицей происходило в предрассветных сумерках 1 сентября. Здесь необходимо оговориться, что в абсолютном большинстве рассказов уже заранее закладывается тот факт, что это было прощание, следовательно, придается огромное значение массе мелких деталей, которые в ином случае такого значения бы не имели, – а возможно, были даже придуманы рассказчиками для создания нужного «драматизма». Так, в малейших подробностях
