уже главный источник всех этих инструкций, министр духовных дел и народного просвещения князь А. Н. Голицын. Настоящей причиной его падения была интрига со стороны Аракчеева, который не хотел делить свое влияние на Государя с кем бы то ни было, а ведь Голицын – единственный из всех министров в последние годы царствования имел регулярный доступ в кабинет императора. Следует вспомнить, что еще весной 1823 года Аракчеев добился удаления от Александра I начальника Главного штаба князя П. М. Волконского, в течение десяти лет неразлучно сопровождавшего царя во всех поездках. Волконский был заменен на барона Ганса Карла (Ивана Ивановича) фон Дибича, который до этого служил начальником штаба 1-й армии, и первая инструкция, которую ему дал Александр I в новой должности, была – научиться «ладить и дружно жить» с Аракчеевым. И вот теперь пришла очередь князя Голицына.
Чтобы свалить министра, Аракчеев воспользовался вполне естественно возникшей неприязнью к нему со стороны иерархов Русской Православной Церкви из-за подчеркнуто «веротерпимой» и даже «космополитической» линии, которую проводил Голицын в духовных делах (хотя, как уже говорилось, инициатором такой политики выступал сам император Александр I). Но характерно, что требование сместить министра исходило не из Святейшего синода, который, будучи подведомственным Голицыну, не осмеливался на внутренний бунт. Для своей цели Аракчеев выбрал церковную фигуру, далекую от столичных кругов, но чрезвычайно радикально настроенную и в своей борьбе за чистоту православия доходившую до исступления. Это был архимандрит Фотий (Спасский), настоятель Юрьевского монастыря в Новгородской губернии, расположенного вверх по течению Волхова в нескольких десятках километров от резиденции Аракчеева в Грузино. Фотий пользовался неоднозначной репутацией: за короткое время пребывания в Петербурге он сумел произвести впечатление на общество своими вдохновенными проповедями, аскетическим обликом и порывистыми жестами, доходящими до юродства. Это привлекло к нему почитателей, среди которых было немало великосветских дам, продолжавших посещать его в монастыре. Такие успехи заставили Фотия думать, что он обладает пророческим даром и призван бороться с «мировым злом» в виде масонов, вольтерьянцев, иллюминатов и прочих революционеров. Еще в июне 1822 года Аракчеев представил его Александру I, на которого речи Фотия против тайных врагов святой веры произвели надлежащее впечатление.
И вот в 1824 году появился подходящий повод: Голицыным был одобрен к публикации перевод сочинения протестантского пастора Иоганна Госнера «Дух жизни и учения Христова в Новом Завете», архимандрит Фотий же нашел эту книгу богохульной и исполненной «сатанинского духа». Он объявил духовным детям о своих «видениях», в которых он исцелял царя от болезни – но не только от явной, которая в то время мучила Александра, но и от тайной, которая угрожала всей Церкви «по неведению и соблазну других». Вскоре архимандрита вызвали в Петербург. Характерно, что к общему заговору против Голицына, сложившемуся тогда, примкнул и его главный клеврет Магницкий.
Трехчасовая беседа с глазу на глаз Александра I и настоятеля Юрьевского монастыря состоялась 20 апреля. Ее подробности относительно «смирения царя перед монахом» известны только по рассказу самого архимандрита Фотия, поэтому мы их здесь не приводим; тем не менее результат был налицо: архимандрит утвердил свое влияние на Государя, отправил к нему несколько посланий о том, «как победить революцию» (одна из важных мер заключалась в уничтожении Министерства духовных дел и народного просвещения и возвращении Синоду его прежнего государственного статуса), а Голицына, пришедшего к нему с визитом, не постеснялся публично предать анафеме, после чего «скакал и радовался как дитя».
Таким образом, намерение Аракчеева удалось в полной мере. Голицын был дискредитирован в глазах Государя как бы от имени всей Православной Церкви. Царю ничего не оставалось, как отправить его в отставку. Подписывая ее, Александр I якобы с грустью сказал Голицыну: «В самом деле, вверенное Вам министерство как-то не удалось Вам». Поэтому уничтожалось и само «двойное министерство». На его месте восстанавливались Министерство народного просвещения и независимая от министров власть обер-прокурора Святейшего синода, а право докладов императору по Синодальному ведомству перешло к Аракчееву. Впрочем, Голицын до конца жизни Александра оставался его доверенным лицом, входил в Государственный совет и даже продолжал занимать созданную специально для него правительственную должность главноначальствующего над Почтовым департаментом. Новый же курс Министерства народного просвещения теперь определял назначенный министром А. С. Шишков, и в нем уже не было ничего от задуманного когда-то Александром I объединения всех подданных в едином христианском духе.
Но это была не единственная утопия, растаявшая перед Александром I в последние годы его царствования. Долго, слишком долго вынашивал он замысел даровать России конституцию. И вот в апреле 1825 года Александр отправился в очередное, на этот раз свое последнее путешествие в Варшаву. Царство Польское все еще вызывало горячий отклик в его сердце. На заседании Сейма современники как будто бы видели прежнего Александра, каким он был сразу после победы над Наполеоном: он сидел на троне «с исключительно ему принадлежащим повелительным величием», бросал на собрание депутатов и на зрителей «величественно-ангельский взор», произносил тронную речь громким и торжественным голосом, и она произвела на слушателей «умилительное впечатление»[482]. Находясь в течение полутора месяцев в Польше, Александр получал от Аракчеева успокоительные письма о том, что в России все спокойно. Но стоит обратить внимание на разговор царя с великим князем Константином, в котором он вновь повторил обещание присоединить к Царству Польскому западные губернии Российской империи. Помня, что для царя это означало расширение конституционного пространства его владений, данные слова одновременно означали, что Александр больше не рассчитывал ввести конституцию во всей России.
Даже Лагарп, который по-прежнему с неослабным вниманием следил за деятельностью своего ученика и из газет видел, что его речь от 1/13 июня на закрытии Сейма в Варшаве содержит, как и раньше, фразы о возможных реформах и улучшениях во внутренней жизни империи, уже не верил в возможность царя исполнить свои слова, поскольку вокруг него больше нет подходящих людей, способных воплотить реформы в жизнь. Наконец, Н. М. Карамзин перед самым отъездом Александра в Таганрог в конце августа 1825 года заклинал царя больше не откладывать давно задуманные реформы, на что Александр легко, почти что механически, согласился, с улыбкой глядя на Карамзина и говоря, что «непременно все сделает: даст коренные законы России». На мой взгляд, Александр в глубине души уже смирился с неисполнимостью подобных обещаний – потому и давал их так легко. Конституционные проекты окончательно превратились в сладкие, но безнадежные мечтания…
Летом 1825 года разрушилась и еще одна важная утопия, в которой пребывал царь, – его представление о собственной безопасности. 17 июня Александр I по настоянию Аракчеева принял в Каменноостровском дворце Ивана Васильевича Шервуда, унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка, расквартированного в военных поселениях Херсонской губернии. Шервуд настаивал, что открыл существование на юге России тайного общества, поскольку
