думаешь, Андрей?
Скоро Виктор Петрович успокоился, лег в чем был и уснул. Когда я почувствовала, что он крепко уснул, притворила дверь в кабинет и стала прибирать со стола, с полнейшей осторожностью носила на кухню посуду, еду, и все вспоминала, как совсем еще недавно, может, неделю назад, Виктор Петрович получил письмо от писателя Е. Федоровского с просьбой, чтобы по его очерку-рассказу «Поединок» — фашист-асс преследует Ивана, одиноко бредущего солдата по кромке льда, — Виктор Петрович написал киносценарий. Витя признался, что никогда не писал сценариев, да на чужой материал, но за эту работу возьмется с удовольствием. «Я уже многое обдумал. А осенью тогда засяду за роман о войне».
— Уеду в Сибирь, заберу тебя с собой, наверное, и деда — не оставлять же его на молодых — Андрей с Татьяной пусть женятся. Ирина, если работать пойдет, то с Витенькой справится… Не оставлять же тебя одну?!
Расспрашивал, нравится ли мне Татьяна, кто она, кто родители? Я рассказала, что знала. Тогда, говорит, пусть женятся, пусть все будет у них хорошо. Я буду только рад. Заговорил о том, где молодым жить. Там две комнаты и больная мать… У нас же! У Андрея комната великолепная, все на месте. Пусть живут. Нам теперь без Андрея просто нельзя. Мы так долго без него жили — армия, университет, отработка… Я уж теперь и не представлю, как это он снова уйдет куда-то или уедет. Пусть живут с нами. А мы… Есть изба в Сибле, есть дом в Овсянке. Вот съезжу весной, посмотрю, что там сделали, как отремонтировали… Можем как гости наезжать сюда, да если занеможется — тут больница рядом, либо очень затоскуем о внуке. Да и хочется, чтоб и Андрей подарил нам внука, внучку ли — для продления рода, на радость в старости…
И вот… Не из тучи гром. Ладно, что хоть Виктор Петрович не отправился на улицу, чтоб разыскать эту свадьбу — ведь это не шуточки! Это же женился его сын Андрей.
Я перемыла посуду, накрыла на стол, посуду, выпивку, закуски, завтрак в духовке — только включу, на маленьком столе все, что к чаю. Я не стану далее так же подробно рассказывать, что и как, да и не знала, как и что там.
Андрей перешел жить к Тане — отец им выделил комнатку, гостей они не приглашали, по-моему, потому, что только начинали жить, чего не хватись — все нужно приобретать. Потом Таня забеременела и в середине следующего лета подарила Андрею сыночка, а нам внука.
Но кабы все так ладно да складно… Так в жизни, наверное, не бывает. Но то, что ожидало меня, — вроде и не в первый раз, но как — это уже особый разговор, а жизнь… сбившая меня с толку, почти уже и изжившую свою жизнь — так смешала все карты, так больно и неожиданно, так жестоко и публично, что мне впору взвыть по-цветаевски: «Мои милый, что тебе я сделала?» Даже не жизнь, даже не обстоятельства, с которыми бы еще можно было как-то все отладить…
Зато было все эффектно — у Виктора Петровича уже был опыт, и не малый, выступать перед аудиторией, он всегда знал, чего от него ждут, предполагал вопросы, знал, что говорить.
В тот день он тоже знал, что говорить, только, думаю, об этом знал лишь один он, и никто больше, если понаслышке, то, может, кто и предполагал, но чтоб так…
Писательское отчетно-перевыборное собрание проходило, по-моему, в библиотеке имени Батюшкова. После доклада-отчета, отчитывались литфонд и ревизионная комиссия, затем вручали новенькие писательские билеты тем, кто был принят в члены Союза писателей уже давненько, но билеты красивые, аккуратные, привезли из Москвы недавно и потому вручение их приурочили к собранию. Выдали такой билет и мне. Я получила, поблагодарила кивком головы и снова села на место. Виктор Петрович в президиуме. Как обычно, после перерыва были прения и сразу же выдвижение кандидатур в члены писательского бюро. Когда назвали фамилию Виктора Петровича, он поднял руку, прервал зачитывание списка кандидатур и сказал:
— Прошу меня отныне ни в какие списки не включать, в том числе и в состав бюро. Я днями уезжаю. В Сибирь. Совсем. У меня все. Извините. — Сел было на место, где сидел, но тут же встал сошел со сцены и покинул зал.
Снова перерыв. Все вышли: кто курить, кто обсуждать такую ошеломляющую новость. Ко мне подошла Ольга Фокина и сказала: «Я жму вашу мужественную руку!» Я ответила рукопожатием, пожала плечами и никак на это не отозвалась. Потом, когда собрание продолжало работу, я по-прежнему сидела, смотрела на говорящих с трибуны, слушала и не слышала, о чем говорят — это отныне их проблемы. В перерыве перед голосованием ушла.
Вышла, подумала зайти за Витенькой в садик, посмотрела на часы — еще рано, дошла до скверика перед детской больницей, села на лавочку, которая была как бы сокрыта от глаз, и попыталась как-то себя взять в руки — какое странное выражение! — послушала детский плач, доносившийся из открытых окон больницы. И тут мне моя больная голова опять припомнила все — так бывает с нею всегда: от горя или от радости болела нестерпимо.
Вышла на дорогу, чтоб идти к садику, но еще не рядом, далековато. И тут навстречу мне мужчина едет на велосипеде. Так бывает, когда встречные люди не сразу могут разойтись, оба сворачивают в одну и ту же сторону… Я никуда не успела свернуть, и когда велосипедист был уж совсем близко, я резко схватила рукой колесо и… сожгла себе ладонь. Почувствовала боль и подступающую тошноту. Он соскочил с велосипеда:
— Женщина! Что с вами? Вам плохо? Вас проводить?
Я отмахнулась рукой, заметила у ближнего палисадника возле дома скамеечку, села. И хлынули слезы… да такие, что я даже слышала, как они падали с глухим звуком мне на платье, на грудь, и как расплывались в мокрые пятна… Зато стало легче дышать, я быстрее сообразила, в какую сторону и зачем мне надо идти. И пошла. Витенька играл на площадке перед садиком, с ребятишками, которых еще не разобрали родители по домам. Увидел, обрадованно закричал: «Баба! Подожди маленько, мы скоро доделаем…» Я кивнула, что подожду, снова поискала, где бы присесть, увидела низенькую скамеечку на территории садика, вошла и села. И даже вроде сесть-то еще не успела, вижу, бежит Иринка, за сердце держится. Села рядом, обняла, ни о чем не спрашивала, ничего не говорила, только
