потом, если успею, полежу, а там уж и ехать…»
— Куда ехать?
— Как куда? На уборку… Зарабатывать свой хлеб…
Я расплакалась, встав за его спиной. Он отодвинул тарелку, выпил чай, попросил сестру, чтоб налила еще, погорячей… Как-то старчески осторожно встал из-за стола, приложил ладонь с растопыренными пальцами к груди, чтоб половчее уложить себя на кровать…
Ирина рассказывала, как он, тяжело заболев, приезжал домой, очень-очень больной… Я обрушивала на него все средства, грела, отпаивала чаем с малиной, то с медом, давала чеснок, в носки сыпала горячую соль, и он стал много пить… На другой день полегчало, но надо было отлежаться, а он снова поехал в часть, куда они после уборки были отправлены на два месяца, как в военные лагеря, и вот их использовали как рабочую силу…
— Мы все очень простыли, да и усталость, да и питание плохое — в последний день многие отравились, а я ковырнул вилкой, понюхал и есть не стал… Спим мало, живем, как в свинарнике… вот и результат. Мама, вы зачем меня сюда позвали, чтоб приехал и жил здесь. Ведь везде не сахар. И вам видеть меня такого — чего хорошего, и мне уж лучше бы там… Ну, не знаю… — Задремал или копил силы, не двигался, затем продолжил: — Ирина съездила туда, попросила ребят, чтоб обмундирование мое сдали рабочее — там же все на учете. Теперь почти все нормально. А язва меня еще в университете донимала, но опять же не меня одного… обходилось… Теперь, главное, сплю вот в чистой постели, сплю раздетый, ем, как следует. Теперь надо будет еще получить военный билет у командира — он живет неподалеку, где вы когда-то жили, и потом в комендатуру — я из-за болезни уехал на день раньше.
Да, — после долгого молчания, заговорил Андрей, — а работать грузчиком я больше не пойду, не буду кидать посылки. Постараюсь что-нибудь подыскать. Хоть в том же музее. Туда-то примут — там тоже носильщики нужны: таскать, устанавливать тяжелые скульптуры, стенды, бить-колотить: в музеях ведь, в основном, женщины, работают. Правда, опять на 75 рэ… Ничего, все равно с работой должно все устроиться, ведь учился же я для чего-то столько лет… и диплом с отличием.
В музее Андрей проработал недолго. А в отдельной пристройке, в полуподвале работал с сыновьями реставратор Федышин, и они подолгу во время затянувшихся «перекуров» или после работы с ним разговаривали. От него Андрей узнал, что есть в Вологде специальная реставрационная мастерская с управлением в Москве — это еще от Грабаря идет традиция: поднатаскать неопытных реставраторов в музеях, в мелких мастерских, в разных филиалах, а потом уж, если очередь дойдет, если посчастливится, то и туда, в реставрационную мастерскую, работать вместе с профессионалами.
И как его приметил руководитель реставрационной мастерской — для всех было загадкой, потому что очередь туда попасть, ждут по три-четыре года. А тут… И стал наш Андрей работать в этой реставрационной мастерской, правда, там уже и не раз происходили какие-то перемещения или изменения, но Андрей работает реставратором по древнему искусству, коллектив маленький, дружный, если можно употребить в данном случае это определение, работают добросовестно и с полной отдачей. Андрей рассказывал, когда они едут в командировку, допустим, в Белозерск или в Нюксеницу — храмы все холодные, значит, в летнюю пору они занимаются реставрацией настенных фресок, росписей, восстанавливают «биографии» икон, представляющих особую ценность: определяют принадлежность этого произведения искусства — в каком веке написана, кем, какой школой, размеры, клейма и все остальное — самым подробнейшим образом. А дежурный готовит еду: ловит раков, рыбешку, собирает грибы, собирает камешки прибрежные, чтоб потом их растереть до тонкости, в работе они используются как красители наивысшего качества, моет пол. Одним словом, дежурит.
Однажды, говорит, работали в Софийском соборе, а там холодина, как на Северном полюсе. Вышли на крыльцо — покурить и погреться. У входа невысокая насыпь чистейшего песка, который нужно проверять несколько раз, чтоб окончательно очистить его и просушить. И тут идет мимо экскурсовод, что-то поговорила о звоннице, о Софийском соборе, о самой соборной горке, а когда увидела нас, тут же с язвительностью заметила: «Вот сидят труженики, так называемые реставраторы, и трудно представить, что труд сей, то есть реставрационные работы в соборе, будут завершены тоже в каком-нибудь веке…» А я, говорит, возьми да скажи, что этот вот песок из XV века!.. Мы покурили и ушли, а потом, когда снова вышли на перекур — от песка XV века остались жалкие растоптанные грудки. Мои ребята чуть меня было в песок не затоптали.
Затем Андрей встретил Татьяну Типунину. Они с отцом Василием Александровичем и матерью Еленой Ивановной жили от нас неподалеку. До этого я была не близко, но знакома с Еленой Ивановной, милой, светловолосой умницей, в серых больших глазах которой почти постоянно была печаль или смирение — мне так казалось, может быть, еще потому, что она почти никогда не смеялась в голос, только приветливо улыбалась. Брат Татьянин, Юра, был уже или преподавателем в институте или работал на кафедре, у них был сын Илья. Василия Александровича, по существу, почти не знала. Мне он был неинтересен, поскольку при разговоре — только о политике, о партии, иногда о шахматах — собеседниками мы не были, любезностью (ко мне) он не отличался, человек и человек, просто он — отец Тани Типуниной, всю жизнь работал при облисполкоме в собесе.
Таню первый раз увидела у нас, когда провожали Ирину в Ижевск — все пытались вразумить и наставить ее на путь истинный. Там жила наша бывшая няня, да и не няня уже, и не домработница — жила она после Секлеты, на том же положении: пила, ела за общим столом, дела не делила ни по дому, ни в огороде. Ребята с нею, или она с ребятами, жили по-панибратски. Они звали ее Капыней. Была хороша собой, крупная, всегда прибранная, золотистые волосы на редкость густы, глаза как цветущий лен, ладная, статная, справедливая и нежная. И потом эта наша Капа подружилась с красивым парнем Славиком, вышла за него замуж, и уехали они на житье в Ижевск, где жили Славины родственники. Вот мы для начала списались с нею, да она и лучше нас, наверное, знала порывы нашей дочери Ирины и тоже, как и мы, надеялась чем-то вразумить, настоять на том, чтоб поступала учиться в Ижевский университет, мол, способная же, пока поживет у нас, а там либо в общежитие определится, либо
